Нас было человек десять и учительница. Мы специально приехали к ветерану из нашего района, чтобы у него дома провести торжественный обряд посвящения. Он явно ждал нас, волновался. И, наверное, от волнения уже с утра хлебнул лишнего. Ветеран жил один — поэтому остановить его было некому. Встречал он нас в военном кителе с медалями поверх спортивных штанов с вытянутыми коленками и в тапочках.
— Проходите в комнату, — торжественно сказал он.
Из коридора была видна кухня. Я успел заметить на столе бутылку водки, рюмку и колбасу в тарелочке.
Заметив мой взгляд, ветеран поспешно прошел и прикрыл дверь на кухню. Но его попытки скрыть «слабость» были напрасны — запах перегара ощущался во всей квартире.
А вообще, там было довольно аккуратно, несмотря на отсутствие женской руки.
Мы прошли в большую комнату, пахнущую по-стариковски, и остановились в центре, не зная, что делать дальше.
— Ну что ж, — сказала учительница, — вот мы и у Матвей Константиновича, настоящего героя Великой Отечественной Войны. Все достали галстуки, и повязали их на шею.
— Ой, а я забыла, — вдруг объявила одна из девочек и тут же разревелась.
— Ну что ж ты, еб твою мать, — горестно выдохнул Матвей Константинович. И девочка тут же перестала плакать от испуга. — Ладно, — успокоил ее ветеран. — Так постоишь, потом повяжешь, ничего страшного. Поняла, дуреха?
Она закивала. На следующий день она действительно пришла в школу в галстуке — и никто не обратил внимания на то, что ее не принимал в пионеры лично ветеран Великой Отечественной.
Я достал из кармана аккуратно сложенный галстук, повязал его, как учили на специальных уроках, и уставился на Матвея Константиновича. Остальные поступили так же.
— Замечательно, — сказал он, поднял вверх указательный палец и вышел из комнаты, шаркая тапками. С кухни послышался слабый звон. Затем он вернулся, распространяя запах алкоголя.
— Дети, — сказал ветеран. — Я всех вас люблю!
После этой фразы учительница решила спешно свернуть церемонию.
— Ну все, — сказала она, — а теперь все дружно направляемся в сторону школы. Идемте, ребята, идем…
— А про подвиги рассказать не надо? — расстроился Матвей Константинович. — Мне говорили, надо будет что-то такое… — И взял учительницу за плечо.
Она осторожно сняла его руку и мягко сказала:
— В другой раз. Мы вас пригласим… на торжественное мероприятие… девятого мая.
После чего все мы удалились, сказав напоследок «до свидания» ветерану. Он тоже радостно всем говорил: «До свидания! До свидания!» и махал рукой. Ордена при этом бряцали, и вид у него был довольно дурацкий.
Я помню, как был разочарован этой церемонией принятия в пионеры. И думал, как повезло тем, кто попал в первую смену. Вот на Красной площади наверняка было по-настоящему круто! Потом я видел, как принимали двоечников и хулиганов и Володю Умчева в четвертую смену — в музее боевой славы, и понял, что у них тоже все прошло куда торжественнее, чем у нас. В общем, с принятием в пионеры мне не повезло. Побывать в квартире ветерана — не казалось чем-то особенным. У меня воевали и дед, и прадед, и наград у них было намного больше, чем у Матвея Константиновича.
С Володей Умчевым, когда его все-таки приняли в пионеры, все снова стали общаться, хотя ему пришлось некоторое время побыть изгоем. Мы часто ездили после школы на одном автобусе — я к тому времени перебрался на время жить к бабушке, в семье были определенные нелады. Я видел, как Володя идет от остановки, осторожно развязывает, снимает галстук и убирает его в портфель. Должно быть, появись он с красной тряпкой на шее дома, ему бы сильно влетело. Судя по поведению отца, нрав у него был весьма крутой.
До сих пор удивляюсь принципиальности некоторых людей, которые во времена, когда Советская власть была еще вполне в силе, и колосс СССР и не думал шататься «на глиняных ногах», позволяли себе такие вот диссидентские демарши, за которые можно было крупно огрести. Впрочем, отец Умчева, уверен, отстаивал не столько идеалы, а настоящую Веру, а Вера для многих куда важнее любых идеалов. Вот только сына своей слепой гордыней он сильно подставлял — я видел, как тяжело Володе приходилось сносить насмешки ребят в школе.
Умчев, кстати, умер очень рано. По непонятной причине. Всего через пару лет. Заболел — и умер. Сгорел в какие-то считанные месяцы. И история с его сложным пионерским детством сразу же стала малозначительной. Может, он отправился к Богу, в которого так верил его отец. А может, на том свете его встретили партийные работники и похвалили за то, что он все-таки вступил в пионеры, и теперь может стать полноценным членом советского небесного общества — и при желании даже продвинуться по партийной линии. Но сначала, конечно, комсомол — без него никуда, любезный наш покойный Володя.
