— Верно… Я того Гурия плетью наказал за ложь несусветную и напраслину. С той поры чую: напусто смирял старца.
— Что наказал, сделал не напусто, — Герасим хитренько улыбнулся, — он и на тебя такое нес…
Неронов, расцепив пальцы, взялся за ковш красного вина.
— Все мы каемся в промахах содеянных. Тако и я многажды просил прощенья у бога за то, что о благочестивом патриархе к челобитной приписал свою руку. Ано врага выпросили у государя и беду на свою шею.
Архимандрит в изумлении уставился на Неронова, старцы — тоже. Герасим даже чавкать перестал.
Отец Иоанн приподнял тяжелый ковш.
— Многие надежды возлагали мы, московские ревнители благочестия, на сего мужа. Однако хитер оказался, горд непомерно и непереносен. Сему примером — судьба моя, отца Аввакума и других ревнителей нравственности. Мыслю, братия, настало время смирять патриарха.
Он поднес ковш к губам, испил самую малость.
В глазах архимандрита зажглись радостные огоньки: наконец-то заговорил утеклец о деле. Однако спешить не след, пущай-ка Неронов еще выскажет свои замыслы.
— Силен патриарх, — осторожно молвил он. — Бывши в прошлом году на соборе, сиживал я с ним рядом. Беда как силен и власть над архиереями у него твердая. Они словно воск под ним, как хочет, так и мнет. И доброхоты патриарха один другого стоят. Взять Епифания Славенецкого — креста некуда ставить…
— Грек Арсений — тож! — выкрикнул Герасим, ударяя кулаком по столу. Трижды веру менял басурман! Се не христианин — перевёртыш иезуитский!
Архимандрит нахмурился, хотел остановить старца, чтоб особо не расходился, но раздумал.
— Ему едино как креститься! — шумел захмелевший Герасим. — Главным справщиком стал. Так-то!
Неронов молчал, опустив подбородок на грудь.
Герасим пил много, почти не закусывая, и теперь разошелся вовсю.
— Чинов греческих богослужебных не хотим! Любы нам древние русские чины, что в хартейных книгах писаны. Русская старина освящена и оправдана угодниками и чудотворцами. Христианство грекам продано, так почто за ними в хвосте тащиться? Все порушили византийцы проклятые, перевернули, испохабили… — Герасим стал загибать пальцы. — Коли верить строителю нашего подворья на Москве, вскорости сменится молитва Исусова — раз, ангельская трисвятая песнь — два, начальный стих «Царю небесный» — три, церковное пение, заутреня и полуношница, часы и молебны, вечерня и повечерия, и весь чин, и устав… Э-эх!
Он собрал пальцы в кулак и опять трахнул им по столу. Зазвенели чаши.
— Будет! — сказал ему настоятель. — Сие отцу Иоанну ведомо. Не о том речь. Пора к делу подходить.
Он положил локти на подручки, пристально глянул в лицо Неронова. Взгляды их встретились. За столом стало тихо.
— Мыслю я, отец Иоанн… — начал архимандрит, но в это время распахнулась дверь, и на пороге появился раскрасневшийся послушник.
— Владыка, сил моих нету! — выкрикнул он. — Ссыльный князь Михаиле Иваныч к тебе рвется, одежу дерет. Во хмелю и буен гораздо.
— Ан брешешь! — раздалось за дверью. — Пусти!
Оттеснив послушника в сторону, через порог шагнул человек в синей ферязи[49] с серебряным шитьем, рукава собраны в складки, ноги обуты в синие же сафьяновые сапоги, голова прикрыта тафьей[50]. Сивая борода всклокочена, выпуклые глаза налились кровью.
— Долгих лет тебе, архимандрит Илья, — развязно поклонился боярин. Дошло до меня, что гостит у тебя Ивашка Неронов. Порато[51] захотелось глянуть на старого дружка.
По лицу отца Иоанна пробежала тень недовольства. Не было желания видеть ведавшего печатным двором царского стольника, у коего трудился он книжным справщиком. Однако делать нечего…
— Велено тебе, князь, в келье безвыходно быти, — заметил архимандрит, нервно постукивая пальцами по столу.
Приход Львова разрушил все планы настоятеля. Выгонять же ссыльного князя было неловко: двести рублев отвалил стольник в казну монастырскую и с братией опять же водится, по злобе может отписать царю чего не надо.
— Бесчестишь ты меня, архимандрит Илья, князем без имени называя. Ну, да бог с тобой, окажи милость, усади. Давненько я так-то не потчевался, Львов кивнул на стол.
«Врешь, бражник, — подумал настоятель, — уже надрался где-то с монасями, и притом довольно».
Он повел рукой:
— Коли явился, будь гостем.
Князь опустился на лавку рядом с Исайей, отыскал взглядом на столе большую братину, налил до краев пивом. Обращаясь к Неронову, поднял сосуд.
— С виданьицем, Ивашка! Позвеним чашами.
Отец Иоанн нехотя взялся за ковш. Позвенели.
— Пьем, Ивашка, за спасение рачителя вотчины соловецкой, архимандрита Илью!
Герасим Фирсов, воспользовавшись появлением князя, с коим бражничал нередко, налил себе и Исайе.
— Благословенна трапеза сия!
Князь осушил братину и, закусывая говядиной, спросил:
— О чем речь держали, преподобные? Небось Никону кости перемывали! Да не молчите. Чую, так оно и есть. Ныне этим везде занимаются… А ты, Ивашка, утек-таки. Хвалю! Я вот и сам думаю, как бы сбежать от отца-то Ильи. А, владыка? — он пьяно хохотнул и потянулся за братиной.
Архимандрит помрачнел. Не любил он хмельных шуток царского стольника.
