— Связался с рыбной ловлей. В студеной воде забор колил, а опосля слег, которую неделю не встает, — хозяйка ладонью вытерла глаза, высморкалась в подол. — Ох, горе горькое!.. А рыбы-то — будь она неладна! монастырь две доли берет, а мужику всего одна остается…
— Да уж такое оно, тягло-то, — пробормотал Нил, — и кровь и соки из человека сосет. Черносошным-то государевым крестьянам еще хужей приходится. Взять бы того, кто все эти подати выдумал и людей закабалил, да башкой о пень…
— Страшно ты говоришь, — прошептал Бориска. — Слыхал я, что сие в соборном Уложении записано, а писали его бояре, царь да патриарх. Кого же ты хочешь о пень головой?
— А ты погляди на этих зайчат, — в голосе Нила зазвучала злоба, — в чем они провинились перед боярами, что должны сидеть голодом в дрянной избе?! Не ведаешь. То-то!..
К ночи метель не утихла, а наоборот — разбушевалась вовсю. Бориска, лежа с Нилом у порога, слушал, как воет на чердаке вьюга, стучит по бычьему пузырю в окошке снежная крупа. Беспокойно ворочались под лоскутным одеялом и посапывали ребятишки, в трескучем кашле заходился хозяин. В избе в темноте хозяйничали тараканы, падали сверху на лицо. Бориске спать не хотелось.
— Нил, — прошептал он, — а, Нил! Ты почто не похотел назвать себя.
Стефанов долго не отвечал, но Бориска чувствовал, что тот не спит.
— Что же мне свое имя на каждом углу орать? — отозвался наконец Нил.
— Мужик усомнился, подумал — лихие мы.
— Леший с ним, пущай думает…
— Нехорошо как-то, не по-людски.
Нил резко повернулся к Бориске лицом:
— На тебе крови ничьей нет?
Перед глазами у Бориски встали вологодская дорога белой ночью, разбойники с рогатинами, драка и человек, которому разнес он голову ударом самопала…
Нил понял его молчание по-своему:
— Стало быть, никто тебя не ищет. Кому ты нужен? Вот коли меня поймают, то уж мне верно не жить. Хочешь знать, как помрет Нил Стефанов?.. Будут на мне в тот день лишь рубаха да портки, на запястьях — цепи тяжелые, под ногами — досочки тесовые. Чужие руки сорвут с меня рубаху, схватят за плечи, поставят на колени перед чурбаном дубовым. Тот чурбан кровью залит, волосами облеплен, и смрадно от него. Положат мою голову на чурбан да взмахнут вострым топором. Тут мне и конец.
Бориска про себя подумал: «Наговаривает страстей на ночь». Вслух сказал:
— За что ж тебя этак?
— За дело, — после некоторого молчания проговорил Нил. — Был я крепок за воеводой Мещериновым Иваном Алексеичем. Ох и зверюга он — не приведи господь! А приказчик у него был и вовсе аспид да к тому же еще и дурак. Драл нашего брата за любую вину, а то и совсем безвинно, прихоти ради. Зад оголят, на козел вздынут и давай греть почем зря. Терпели… Думали, так и надо, на то и господин, чтобы мужику вгонять ум через задницу. Однако лопнуло терпенье, когда отнял он у меня все подчистую — хоть ложись в домовину и помирай. Словом, вышиб я из него дух и ушел. Но тут беда приключилась другая. Как отправился подкарауливать приказчика, оставил бабу свою с детьми на лесной опушке, а вернулся — нет никого. Как чумовой, по лесу носился, искал… Где там! Проклял я все на свете и пошел куда глаза глядят. Случай свел с дровенщиками, которые бродили по заработки, — так и в Колежме очутился. Чуешь теперь? — Нил глубоко вздохнул: — Словно ношу тяжкую с плеч уронил. Тебе открылся, потому как доверяю. Понял?
— Как не понять. А дальше как мыслишь?
— Дальше-то… Дровенщики — ребята бравые, всего навидались. Думаешь, зачем на палочках бьемся?.. То-то. Людям это потеха, а нам: седни палочки, завтра — топоры да сабли.
«Отчаянный мужик Нил, но не туда забрел. Ему бы на Дон. Там, говорят, казаки чуть что за сабли хватаются. А поморы к воровству не привычны. Вон мужик в кашле заходится, можно сказать, одной ногой в могиле стоит, а разве поднимет он топор на хозяев… С другой стороны, конечно, какая уж у него жизнь, коли в доме пусто, как в кузнечном меху… Но бога боятся люди».
— Задумал ты, Нил, лихо, — молвил Бориска, — да ведь сила солому ломит.
— Мы и есть сила. Нашего брата, крестьянина, куда больше, чем боярского да дворянского отродья. Вот мы и будем ломить… Ну ладно, спать надо. Утро вечера мудренее. Спи.
Но Бориску уже разобрало любопытство кого все-таки собирается воевать Стефанов?
— Погоди. Сказал ты насчет бояр, дворян. А купцы, а гости, а с царем как быть?
— С царем… Без царя, брат, худо. Слыхал я от одного книжного человека, что лет с десяток назад аглицкие люди своего царя Карлуса до смерти убили. Ну и началась там у них всякая гиль, пошло все вкривь да вкось, и до того они дожили, что выбрали нового царя… Это у аглицких людей, которые все одно что нехристи: бороду бреют и бесовское питье кофею — пьют. А русскому мужику без царя не жить. Ну, ежели он худ, посадить другого, а иначе нельзя, иначе никогда и не было… Ну будет тебе. Спи!
