Впереди толпы семенил коренастый нижегородец Мартьян Жедринский. Из-за пазухи у него торчал конец свернутого в трубочку подметного письма. Жедринский о чем-то оживленно переговаривался с десятским Сретенской сотни, посадским человеком Лучкой Жидким.
Потирая вспухшую скулу, вполголоса ругался Провка Силантьев.
— Будет тебе, — подмигнул ему Лунка, — наша служба солдатская — головы не сносить. А щека…
— Ты вон куды гляди, — сказал Фомка, тыча пальцем в сторону.
Одновременно с ними к воротам Коломенской усадьбы подходила вереница людей, возглавляемая трясущимся на белом коне всадником.
— Мать честная! — воскликнул Лунка. — Да это никак князь Кропоткин наших ведет!
— Эге-гей, братцы! — заорал Фомка. — Шибче шагай, не то обгоним!
— Молодец Егорка, — проговорил Лунка, — поднял-таки товарыщей. Нашей силы прибавилось.
Когда подошли к воротам, капитан Кропоткин выехал вперед, напыжился.
— Солдаты полка Аггея Шепелева здесь?
Раздались редкие отклики:
— Тута!
— А чего надоть, князь?
Кропоткин подбоченился, выставил бородку.
— Приказываю встать строем на охрану дворца.
— Хо-хо-хо-о!
— Как бы не так!
— В шею его!
Капитан растерянно замолчал. Из-под железного шишака по запыленному лицу струился пот, пересохшие губы неслышно шевелились. Ему говорили солдаты, состоявшие под его командой:
— Уйди, князь, уйди от греха. Неровен час, зашибут насмерть.
Капитан уже не различал в толпе тех, кто пришел с ним, и с ужасом соображал: «Батюшки! Да как же это я опростоволосился?.. Ведь не я, они меня сюда привели!..» Чьи-то узловатые пальцы с грязными ногтями осторожно, но сильно взяли его за запястья, и он тут же выпустил поводья. Потом он уже не помнил, как очутился на земле. Мимо проходили, посмеиваясь, мужики, посадские люди, какие-то оборванцы, солдаты из его роты и роты капитана Панфилова. Князь стоял как оплеванный, и, когда наконец полностью осознал, что произошло, чувство стыда и детской беспомощности охватило его. Ничего не видя перед собой, он доплелся до ограды, прислонился лицом к холодному камню и, опустив голову, тихо заплакал…
Навстречу толпе спешил грузноватый седеющий боярин в шелковом опашне Стрешнев. Не отступая от него ни на шаг, придерживая короткие шпаги, двигались несколько урядников из полка Шепелева. Среди них выделялся своей громадной рыжей головой Кондратий Песковский — удрал-таки в Коломенское.
Боярин бесстрашно остановился перед толпой, развел короткие руки.
— Люди московские, ай случилось что?
Мартьян Жедринский, нехорошо усмехаясь, сказал:
— Ты, боярин, дурнем не прикидывайся.
Стрешнев сжал зубы, глаза беспокойно обегали толпу. Он и сам понимал, что задал дурацкий вопрос. Опустив руки, он уставился в рябоватое лицо Жедринского.
— К государю челом бить? Нет здесь государя. Уехал…
— Брешешь, боярин! — выкрикнул Нагаев. — Сей же час доложи царю, что московский люд желает с ним побеседовать.
Стрешнев отпрянул в сторону.
— Эй, стрельцы, ко мне!
— Я тебе покажу стрельцов! — из толпы вывернулся Лунка и с клевцом в руках бросился к боярину.
Стрешнев и урядники, толкая друг друга, кинулись в ворота, заперлись. В это время раздался крик:
— Государь тут, обедню стоит в Вознесенской!
Народ хлынул к церкви Вознесенья. Обступили храм, лезли на крыльцо, карабкались по карнизам. Егорка протиснулся по лестничным переломам в первые ряды. Охрана, состоящая из десятка стрельцов, была смята, народ подступил к притвору. В густом полумраке церкви были видны лишь переливающиеся тусклой позолотой и серебром боярские и церковные одежды, поблескивали золотые росписи на стенах, лепные украшения царских врат, древний иконостас, паникадило.
Некоторое время горожане и бояре молча смотрели друг на друга.
Но вот золотисто-парчовый рой расступился, и перед Егоркой появился человек в богатой одежде. И хотя Егорка не мог разглядеть как следует его лица, он сообразил, что это — сам царь. Государь сделал еще шаг, и солдат увидел бледное лицо, на котором посвечивали бисеринки пота, вздрагивали тяжелые веки. Глаза Алексея Михайловича пробегали по лицам мужиков, но ни на ком не останавливались.
— Государь, — раздался голос Жедринского, — народ московский требует предстать перед ним.
Всколыхнулась парча на царской груди, вспыхнули лалы[142]. На мгновение загорелись гневом царские очи, но сразу же ласковая улыбка зазмеилась на тонких губах.
— Ступайте на двор, — тихо проговорил он, — я следом.
Народ попятился от дверей. За спиной государя торопливо зашептал тесть, Илья Данилович Милославский:
— Алеша, милый, не ходи туда! Ох, не ходи… Разорвут!
Царь, не оборачиваясь и продолжая улыбаться, зло оборвал тестюшку:
— Молчи! Наворотил дел — сам нынче берегись. Слышишь, о чем чернь вопит? Головы твоей требует! Скажи Ртищеву, Хитрово Богдану, родне своей пущай прячутся у царицы, у царевен, хоть у черта, прости господи, но сидят тихо. Сам пасись пуще всего. Поймают — убьют… Ты тут, Собакин?
— Тут, государь, — по-змеиному гибкий узколицый стольник, словно крадучись, приблизился к царю.
— Что есть духу скачи незаметно в Москву, собери стрельцов, всех собери — и сюда!
