— Помалкивай! — прикрикнул на него Феоктист.
— Да кто ты такой!.. — начал Абрютин, но его отпихнули в сторону.
— Замолчь, толстобрюхой!
Все с удивлением глазели на невиданное зрелище: при всем честном народе хаяли келаря, и кто! — простой чернец.
Корней вытащил из-за пазухи бумажный столбец и поднял его над головой.
— Братия и миряне! Вот письмо, доставленное сегодня в ночь. Стало доподлинно известно о черной измене настоятеля Варфоломея. Будучи в Москве на церковном соборе, Варфоломей отрекся от истинной веры и принял никонианство!
— А-а-а-а! — прокатилось над толпой. Словно кто-то громадный обхватил народ на площади перед собором и разом притиснул к паперти.
— Брехня! — выпалил Абрютин, стараясь выхватить у Корнея бумагу.
— Прочь руки! — Феоктист резко ударил Абрютина под локоть. — И о тебе речь будет!
Корней оглядел толпу темным взглядом.
— Нет, это не брехня. Церковный собор заставил отречься также старца Герасима Фирсова и сослал его, бедного, в другой монастырь на вечное жительство.
Люди стояли, пораженные неслыханным святотатством владыки; жуткая тишина, нарушаемая лишь хриплыми криками чаек, нависла над крепостью, но буря вот-вот должна была разразиться, и Корней, не давая опомниться людям, бросил в толпу, как бомбу:
— Царь и церковный собор подписали для всех монастырей соборное повеление о принятии новоисправленных книг и чинов!
Взорвалось наконец-то, грянуло:
— Не же-ла-а-а-ем!
— Доло-о-ой Варфоломея!
— Долой повеление!
Теперь уже Корней кричал, надрываясь:
— Братья, миряне, слушайте челобитную государю!
Где там! Меж высоких монастырских построек металось и билось громовое эхо.
На паперть влез дьякон Сила, растворил огромный рот:
— Нам с Варфоломеем не жить!
— Не жива-а-ать!
— Нам Никанор люб! Хотим Никанора! — ревел дьякон.
— Ни-ка-но-о-ора!
— Слушайте челобитную!
Напрягая горло и багровея лицом, Корней стал читать челобитную. В передних рядах закричали:
— Тихо, братья! Слушайте!
— «…и архимандрит Варфоломей приходит в денежную казну без соборных старцев и емлет всякие вещи, что хочет. Берет платье казенное, которое христолюбцы отдавали в обитель по вере своей, и отдает любимцам своим молодым…»
— Верно-о!
— «А платье то — кафтаны атласные, ферязи камчатые, однорядки сукна дорогого, шапки с петлями жемчужными…»
— Истинно так!
— «А приказчиков, которые ему посулы давали и монастырскую казну с ним делили, посылал он в большие службы. Которые же не хотели посулы приносить и вина возить, тех бьют на правеже по целым зимам без милости…»
— И то верно, замучил аспид!
— «В Москву ездил со свитой, брал деньги в вотчинах, заочно продавал слюду, оставляя деньги у себя, а отчетов в расходах не давал никому…»
— То известно! Давай дальше, Корней!
— «Его угодники следят за братией, роются в письмах, отдают ему и назад не возвращают. А сам он ест и пьет в келье и ночами бражничает. Немецкое питье и русское вино, которое привозят ему из Архангельска, пьет он с молодыми чернецами. В Исаковской пустыни варят пиво и ловят рыбу для его прихоти…»
— Было попито!
— Собаки, срамники!
— «И на церковный собор монастырский приходил пьян, безобразно кричал и непригодными словами на братию орал. Про пьянства его, про посулы всякие и бесчинства вели, государь, сыскать, а на его, Варфоломеево, место вели, государь, быть в архимандритах нашему же соловецкому постриженнику, бывшему саввинскому архимандриту, Никанору». — Корней взмахнул бумагой, давая знать, что читать кончил.
— Любо-о-о!
— Хотим отца Никано-о-ора!
— Пущай покажется людям.
— Слава новому архимандриту!
— Сла-а-ава!
Отец Никанор, чуть побледневший, взошел на паперть, поклонился на четыре стороны, подождал, пока утихнет шум.
— Спаси вас бог, братья! Спаси вас бог, миряне! Любо мне служить обители. Дорога мне ваша любовь, дорого доверие. Однако до поры не носить мне клобук соловецких настоятелей. Лишь патриарх может поставить меня на монастырь.
— Мы ставим, отец Никанор!
— Плевать нам на патриарха. Он — никонианин!
— Не езди на Москву, там лихо!
Никанор развел руками.
— Я супротив государя идти не могу. Ему решать. Однако пока суд да дело, пущай дела вершит черный собор.
— Добро-о-о!
Абрютин с налитыми кровью глазами вырвался вперед, раскинул в стороны короткие толстые руки.
— Как вы смеете? Чернь! Поганцы! Приговора не знаете. Вспомните: «А кто чинить мятеж станет, то за такое бесчиние смирять монастырским смирением без пощады».
— Хватит, наусмирялся! — крикнули ему из толпы.
— Держись, боров, сейчас из тебя сало топить станут!
— А что касается Савватия Абрютина и казначея Варсонофия, — голос Корнея зазвучал ясно и чисто, — то ведомо, что не так давно царский стольник, который приезжал проверять казенные палаты, увез на Москву двадцать тыщ рублев серебром да две сотни золотых монет, кои Варфоломей и эти два изменника подарили никонианам.
— Разоряют обитель, разбойники!
— Денежки наши кровные в отступную Москву уплывают, миряне!
— Долой келаря!
— Варсонофия в тюрьму!
— Обоих под замок!
