Ночью Гаврила был на чердаке Томилы Слепого. Томила писал грамоту.
– Кому? – спросил Гаврила.
– Анкудинову.
– Тимошке? – Гаврила потянул у Томилы грамоту из рук и, не читая, порвал. – Народ запретил нам обращаться за помощью к чужеземцам.
– Нам нужна всего тысяча солдат. Мы купим их через Анкудинова. Они придут, не заходя в город, но с нашей помощью разобьют Хованского, мы с ними расплатимся. И – до свидания!
– Народ нельзя обманывать, – сказал Гаврила твердо. – Его и не обмануть. Все тайное становится явным…
– Гаврила, сегодня все были против нас. Молчуны подняли головы. Недолго и до предательства. Подкупят стрельцов, впустят Хованского…
– Потому и пришел к тебе. Народ недоволен нами. Нужно сделать так, чтоб нам опять доверяли.
– Коровы дохнут от голода, – сказал мрачно Томила, – какое тут доверие.
– Может, в поле под охраной косарей выпустить?
В окошке мелькнула красная зарница.
– Что это? – удивился Гаврила.
– Пожар! Наши враги не дремлют.
– Пойду посмотрю. Горит в той стороне, куда мне нужно по делу.
– Ты один?
– Один.
– А телохранители где? Ночь на дворе.
– Оттого и хожу свободно. Ночью все кошки серые… О косарях подумай.
Гаврила ушел. Он собирался побывать у Пани, сказать ей, что Донат, раненный в грудь Зюссом, лежит у него, Гаврилы. В себя не приходил, но жив.
Пожар был сильный.
Гаврила прибавил шагу. И пришел он туда, куда собирался пойти с пожара, – пришел на пожарище: горел дом Пани.
– Сама подожгла! – говорили в толпе. – Приживальщик побил ее, а она – полячка, гордая. От злости дом свой и сожгла.
– Изменница она! – говорили другие. – Как узнала, что дворяне под казнь подведены, испугалась – и бежать. А дом зажгла, чтоб никто про тайны ее не узнал.
Пожар соседним домам не угрожал. А то, что дом подожгли, сомнения быть не могло. Горел со всех сторон. И внутри горело, и крыша, всё разом. Такой дом от огня не спасешь.
Вернулся Гаврила домой поздно.
Варя сидела у изголовья бредящего Доната. В уголке, свернувшись, как котята, спали три девушки.
– Это сестры пришли! – сказала Варя. – Агриппина бросила их и бежала с Дохтуровым из города. О Господи!
Нет, не зарыдала.
«Великая моя!» – У Гаврилы навернулись на глаза слезы: мать и свекровь погибли, брат еле жив, а ее хватило и на то, чтоб сестер меньших приголубить.
Гавриле хотелось погладить жену по щеке, да побоялся. Тут и нежностью надломить можно. И – поцеловал!
Посмотрела она на него: через все горе – любовь в глазах.
– Поспи, – сказал он ей, – я погляжу за ним.
Она послушно положила ему голову на колени и заснула.
