Стоило сказать эти магические слова, как тьма ушла, и вместо нее явилось синее вечернее небо, и на нем большая красная звезда.
– Это я! – сказал Донат звезде. И она ему поверила.
Огненный палец чиркнул по небу, звезда упала в высокую июльскую траву, полежала, остыла, и вот из нее вышли и потянулись в землю, к сокам, корни. Звезда начала расти, бутон ее цветка созрел и должен был лопнуть. Он раскрылся утром. Тихо и нежно. Но родился не цветок. Родился Донат. Да, это был он. И он был прекрасен, и все знали это, и все любили его наперегонки.
Сначала он не понимал, за что его любят. И не понял, но он привык к любви.
И тогда…
И тогда лица людей стали расплываться, сплющиваться, налезать одно на другое. Это были уже не люди, это был ад. Донат догадался, куда он попал. Ему улыбались, а он видел клыки. На него глядели с нежностью, а он видел глаза, налитые кровью. Его обступил хоровод, но хоровод все сужал и сужал круги. И в улыбках уже не было любви, а только ненависть и злорадство. Все ближе, ближе. Он чувствовал горячее дыхание. Он догадался: его хотят разорвать на части.
И тогда Донат выхватил из ножен саблю и стал рубить морды. Он рубил их день, и другой, и третий, а конца им не было. Пробился на холм, с которого можно было оглядеться, и увидел, что погиб. Морды заполнили всю землю до самого неба со всех четырех сторон. Он понял: ему не одолеть их в одиночку, всех ведь не убьешь. И тогда руки опустились, и сабля выпала…
Он увидел вдруг, что ранен, что в груди его торчит пробка, которая закрывает страшную рану.
Неужели никто не придет на помощь?
И он увидал: на краю земли – Варя. Она идет к нему, но так медленно. Ей не успеть. И она плачет.
«Боже мой! – воскликнул Донат. – Я мучаю лучших и любимейших людей. Как стыдно!»
И он вцепился в пробку, затыкающую грудь, и вырвал ее. Черная кровь хлынула из груди, будто из бочки ударила струя вина.
«Вот и все», – сказал он себе и всем.
Но тут явился Гаврила. Он вырвал у Доната из рук пробку, закрыл рану и ударил его по щекам, приводя в чувство.
Донат открыл глаза.
У постели сидел Гаврила.
– Спасибо, – сказал ему Донат и заснул без сновидений.
С этого дня Донат пошел на поправку.
Когда силы начали возвращаться и качающийся мир стал прочен, Донат узнал о переменах, случившихся во Пскове.
Донат лежал у Гаврилы в доме. За ним ухаживала Варя и сам Гаврила. Он так часто был дома, что Донат в конце концов не выдержал и спросил Варю:
– Почему Гаврила больше бывает дома, чем во Всегородней избе? Он охладел к делам?
– Гаврила больше не староста, – ответила Варя.
– Как так?! – Донат сел на постели. И вдруг обрадовался: – У меня не кружится голова… Но что ты сказала?
– Гаврилу отстранили от дел. И Томилу Слепого. Теперь во Всегородней избе старостой сидит Михайло Русинов.
– Дворянин?
– Дворянин.
– Почему же Хованский не в городе?
– Хованского пока нет, но в городе с почетом встречен и живет на подворье Печорского монастыря царский посланник – коломенский епископ Рафаил.
– Подожди! – остановил сестру Донат. – Давай по порядку.
– Отдохни. Гаврила тебе лучше расскажет.
Донат лег.
– И вправду устал…
Опять сел.
– Но почему вы с Гаврилой в городе? Надо бежать!
– Гаврила о том и слышать не хочет.
– А ты?
– Как он, так и я, – сказала Варя, уходя к печи.Погубила Гаврилу и его товарищей грамота в Литву.
Долго молчал, сидя во Всегородней избе, Михайло Русинов. Но стоило Гавриле только раз не получить от народа одобрения, как Михайло заговорил, и все молчальники тоже.
Как ни пекся о народе Гаврила, недовольных было много. Трудно в осаде жить. У торговцев убытки, ремесленникам работу некому продать. А главное – скот. Без выгона скот чах. Пришлось порезать коров! Летом. Мясо портится. Жара. На жаре большой кусок в горло не лезет. А шептуны тут как тут. Царь прощение всем обещает, коли одних только заводчиков выдать. Кто шептуну в глаза плюнет, а кто и задумается.
После еще одной неудачной попытки сбить Хованского со Снетной горы собрал Михайло Русинов людей на Троицкой площади и обвинил Гаврилу в том, что на Литву он глядит, под Литву собирается отдать Псков. Народ и крикнул – быть старостой отныне не Гавриле, а Михайле.
