Гаврила спал. Донату хотелось растолкать его, расспросить, был ли он дома, как там живется и старушкам, и сестричкам. Но Гаврила спал сладко, улыбался во сне. Такого счастливого сна Донат не посмел потревожить.
Брезжил рассвет.
Донат глядел на Гаврилу с любопытством, с удивлением, с восторгом, словно это был не псковский хлебник, а сказочный богатырь.
Он бы в том себе не признался, но ему хотелось быть таким, как Гаврила. Что ни слово – правда, что ни жест – сила. Добрая сила правды!
«А почему бы мне не быть таким?» – все-таки спросил себя Донат.
И ему сразу показалось, будто он равный Гавриле.
Да, он играл с поляками в поляка. Но не было выбора. Или с ними, или смерть. Смог бы Гаврила один выйти на семерых и победить?
Да, он заигрывал с Ординым-Нащокиным. Но через дела Ордина-Нащокина он собирался послужить государю, которому присягал на верность. Ведь во Пскове говорят, что государь – городу не противник, козни строят бояре. Значит…
Значит, если он, Донат, верой и правдой послужит Пскову, его простым людям, коих дядюшка Федор оставил без хлеба, то этим он послужит государю, справедливости и заодно смоет позор со своего имени. Запятнал хорошее имя купчина Емельянов!
– Как все просто! – сказал вслух Донат и будто камень с души сбросил.
Тут же в награду пожаловал к нему сон. Снились знамена, поле, боевой конь. Но Пани тоже приснилась.Весь город пришел к тюрьме.
Гаврилу вынесли из кельи на руках и понесли к Всегородней избе. Здесь ему сказали:
– Велим тебе быть старостой, как прежде.
Гаврила поклонился народу. И когда он разогнул спину, все увидали: перед ними – власть.
– Приказываю взять под стражу смотрителя тюрьмы. Вчера я был в городе за малую взятку. А коли ему будут большие посулы? Он и лютого врага отпустит. Кого поставим вместо прежнего смотрителя?
– Прокофия Козу! – сказал Никита Сорокоум, и все согласились с ним.
– Это что же, я своего друга Доната буду стеречь? – возмутился пятидесятник.
– Коли виновен будет перед городом и народом, отца родного под замком держать будешь, – сурово сказал Гаврила. – А Доната велю отпустить. Это он, Донат, спас город от беды.
И рассказал Гаврила народу о том, как убил Донат заговорщиков, сохранив царскую казну. Вспомнил Гаврила и про Афросинью с Мироном. Привели их к Всегородней избе, усадили в розвальни и велели уезжать из города.
– Не хочу я с матушкой ехать! – вдруг воспротивился Мирон. – Она с батюшкой помыкает мною. Смилуйтесь, оставьте меня во Пскове. Любую службу готов нести.
Народ развеселился.
– А какую ты нам службу хочешь служить? – спросил его Гаврила.
– В пушкари бы мне! – простонал Мирон в тоске.
– Это почему же в пушкари тебе захотелось?
Мирон удивился вопросу:
– Пушки – они ж бахают!
Был народ в то утро добр. Афросинью отпустили, Мирона поверстали в пушкари. Доната из тюрьмы вывели и привели к воеводе Львову.
– Награди-ка ты, воевода, Доната за его великую службу царю нашему.
И воевода, услыхав рассказ про ночную схватку и про то, как спасена была царская казна, написал государю при всех челобитную, прося поверстать Доната из десятников в пятидесятники.
«Четыре рубля в год!» – усмехнулся про себя Донат.
В тот счастливый день пришла во Псков черная весть – Новгород сдался князю Хованскому.
Вот уже два часа стоял у Власьевских ворот царский гонец Андрей Сонин, а с ним новгородцы.
Воротники посмотрели у них грамоты, но в город не пустили. Наоборот, затворили ворота и послали во Всегороднюю избу за старостами. Ударил сполошный колокол. Голос его был надрывен и яростен.
У Андрея Сонина затряслись щеки. И ничего он с собой поделать не мог. Щеки ни на какие уговоры не поддавались. «Ну, снимут голову и снимут! Что ж делать? Царскую службу сполнять нужно до конца», – шептал сам себе Сонин, готовый ко всему.
А щеки тряслись. Пришлось руками их попридержать.
Во Всегородней же избе в тот миг тоже было шатко: того и гляди, пол провалится. Задумались. Тяжко. И те, кто мятеж заводили, и те, кто мятежу противились.
