Тем временем в маленькой церкви Успения у Парома всегородний староста Гаврила Демидов обвенчался с Варварой Емельяновой. Знали о венчании только близкие люди. Свадьбу решили не устраивать, но можно ли что-либо скрыть в городе, где тебя знают все!
Из церкви приехали домой, а возле дома – Ульян Фадеев с вереницей разукрашенных троек. Музыканты играют, плясуны пляшут, скоморохи зевак смешат.
Нахмурился Гаврила, а Ульян обнял его, поцеловал трижды, Варваре поклонился.
– Прости, Гаврила, – говорит, – но всегородний староста для себя жить не может, он живет для всего города. Пусть же город знает – Гаврила Демидов свадьбу сыграл. Значит, верит он в себя и во Псков. Значит, Хованский не страшен: быть ему биту. Садись в тройку, Гаврила, и поехали на Троицкую площадь. Там столы накрыты, вино там поставлено, народ ждет тебя.
Побледнел Гаврила Демидов, но краем глаза приметил, как зарделась Варя, и согласился пересесть на тройку. Люди на улицах приветствовали его, толпа двигалась на площадь.
Где уж тут противиться празднику. А на душе тревожно было. Назавтра назначен большой бой. Собирался Гаврила вывести все псковское войско на Хованского, собирался сжечь острожек и сбить князя со Снетной горы. Хотел Гаврила спросить Ульяна, откуда столы взялись на площади, где вино добыли, да какое там! Здравицы кричат псковичи, радуются, на молодых глядя. Тут только успевай жену молодую в губы целовать. Девушки появились. Сирени – лес, и все к ногам невесты.
Славно.
Во время торжества явился на площадь Иван Сергушкин с пленником своим. Томила Слепой узнал, в чем дело, к Гавриле подошел, шепнул ему:
– Московского гонца Сергушкин с крестьянами своими поймал. Ехал в Печоры, к архимандриту. Царь велит архимандриту проведывать псковские вести и отписывать в Москву.
– Напиши архимандриту именем всегородних старост, – сказал Гаврила. – Пусть, не мешкая, едет во Псков. А Сергушкина и его людей накормить, напоить и наградить.
Насилу отпросился Гаврила с площади. Уходя, наказал вином не увлекаться. Завтра день опасный. Решительная битва.
Ульян Фадеев проводил молодых к дому. Спросил, не отменит ли Гаврила вылазку.
– Нет, не отменю, – сказал Гаврила твердо.
– По острожку ударим?
– По острожку. Надо выбить оттуда Хованского. Выбьем – разогнем дугу. Тогда можно Любятинский монастырь воевать, а потом и Снетную гору.
– Верно говоришь, – похвалил Ульян Гаврилу.
– Как стемнеет, соберешь во Всегороднюю избу близких нам, в ратном деле искусных людей.
– Неужто в первую же ночь жену оставишь одну? – спросил Ульян.
Гаврила положил ему на плечо руку, и столь тяжела показалась Ульяну рука хлебника, что надолго проглотил он язык свой. Гаврила сухо, жестко повторил свои слова:
– Как стемнеет, соберешь по моему приказу во Всегороднюю избу близких нам людей, искусных в ратном деле. Обязательно приведи Бухвостова. Ступай.
Подождал, пока Ульян уйдет, и только тогда вошел в дом свой, к жене своей ненаглядной, к золотой своей Варе.
