Совет сидел за круглым столом. Посреди стола горела всего одна свеча. Верх над всеми быстро взял горячий, говорливый Прошка Коза. План его был – проще не придумаешь. Завтра поутру он, Прошка, посадит стрельцов на коней, человек с триста, налетит на острожек и возьмет его. Коли на помощь защитникам острожка Хованский пошлет конницу, этой коннице наперерез должен выйти из Пскова другой конный отряд, а коли Хованский пойдет всей силой, то на него выйдет из стен Пскова все пешее войско, стрельцы и ополчение. Это войско должно стоять наготове, и поведет его в бой Максим Яга.
План понравился.
Гаврила, который ратным людям решил не мешать, спросил Мошницына:
– Одобряешь, староста?
Мошницын вздрогнул и деланно засмеялся:
– Фу-ты! Напугал! На свечу я засмотрелся, на Божий огонь.
– Так одобряешь или нет?
– Неискусны мы с тобой, Гаврила, в ратном деле. Коли стрельцы говорят, что хороша задумка, стало быть, так оно и есть. Все в Божьей воле.
– А что скажет стрелецкий голова Бухвостов?
– Скажу так: коли князь Хованский сойдет завтра со Снетной горы, на Снетную гору он уже не воротится. Нам бы только втянуть его в дело. У него мало людей, они против нас не устоят. Только вместо двух конных отрядов нужно иметь три, на случай, если острожку пошлют помощь из Любятинского монастыря.
«Дельно говорит», – подумал Гаврила и сказал:
– Вот и быть тебе, Бухвостов, воеводой третьего отряда.
Прошка Коза от неожиданности крякнул, но возражать не стал, а Гаврила радовался: если дворянство псковское будет с посадом и бедными людьми заодно, не усидит Хованский на Снетной горе.
Тут наконец сказал свое слово и Томила Слепой:
– Радостно мне, что сообща решаем мы трудные дела наши. Вот уже какой месяц управляемся одни, без воеводы, без его дьяков, без митрополита и царя. Благословляю я вас, товарищи мои, воины Пскова, на подвиг. Коли мы устоим, верно, быть чуду. Наступит счастливая, богатая жизнь. Крестьяне будут крестьянствовать, а ремесленники – творить ремесло.
– А государь? – вырвалось у Мошницына.
Все поглядели на Томилу. Он улыбнулся:
– А кто был царем, когда Адам пахал, а Ева пряла?
Мошницын закашлялся, схватился за грудь, проворно поднялся:
– Болезнь моя возвращается, грудью я слабый, разотрусь пойду, не то и слечь недолго.
