— …Однако ж, Критон… пусть принесут яд, если уже стёрли. А если нет, пусть сотрут.
А Критон в ответ:
— Но ведь солнце, по-моему, ещё не над горами, Сократ, ещё не закатилось. А я знаю, что другие принимали отраву много спустя после того, как им прикажут, ужинали, пили вволю, а иные даже наслаждались любовью, с кем кто хотел…
А Сократ ему:
— Вполне понятно, Критон, что они так поступают, — те, о ком ты говоришь. Ведь они думают, будто этим что-то выгадывают. И не менее понятно, что я так не поступлю. Я ведь не надеюсь выгадать ничего, если выпью яд чуть попозже, и только сделаюсь смешон самому себе, цепляясь за жизнь и дрожа над последними её остатками. Нет, нет, не спорь со мною и делай так, как я говорю (116, е; 117, а).
И последними его словами были:
Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте.
Непременно, — отозвался Критон. — Не хочешь ли ещё что-нибудь сказать?
На этот вопрос ответа уже не было (118, а).
Мы видим, что учение о душе было глубоко проникновенным. В спокойном принятии философом насильственной смерти прозвучала жертвенность. Так начинал готовиться западный Мир к приходу Христианства.
Аристотель (384–322 гг. до н. э.). Теперь настало время перейти к Аристотелю. Этой теме у него посвящена отдельная большая работа, состоящая из трёх книг [Аристотель, 1976]. В работе даётся критический обзор взглядов предшествующих мыслителей — при этом резко критикуется и пифагорейское представление о душе как о самодвижущем числе.
Вначале при чтении трактата
… В большинстве случаев, очевидно, душа ничего не испытывает без тела и не действует без него, например: при гневе, отваге, желании, вообще при ощущениях. Но больше всего, по-видимому, присуще одной только душе мышление. Если мышление есть некая деятельность представления или не может происходить без представления, то и мышление не может быть без тела (403, 5).
… состояния души имеют свою основу в материи… (403, 20–25).
… неправильно утверждать, что душа есть пространственная величина… (407 а).
Но при дальнейшем знакомстве с трактатом первое впечатление о материалистичности начинает заштриховываться:
Что касается ума, то он, будучи некоторой сущностью, появляется, по-видимому, внутри [души] и не разрушается… Размышление, любовь или отвращение — это состояния не ума, а того существа, которое им обладает, поскольку оно им обладает. Вот почему, когда это существо повреждается, оно и не помнит и не любит: ведь память и любовь относились не к уму, а к связи [души и тела], которая исчезла. Ум же есть, пожалуй, нечто более божественное и ничему не подверженное (408 b; 15–25).
Приближаясь к концу своего трактата, автор говорит:
… подводя итог сказанному о душе, мы повторим, что некоторым образом душа есть всё сущее (431 b, 20).
И здесь снова звучат наивные мотивы:
