Но, как бы то ни было, сейчас есть все основания полагать, что представление о сознании должно быть достаточно широким. Его наполненность смыслами может варьировать очень широко, создавая иногда иллюзию качественного различия. Мне часто задают вопрос — обладают ли животные сознанием? Казалось бы, оставаясь на позициях герменевтики, естественно дать отрицательный ответ, поскольку у животных нет языка, той сложной семантически насыщенной системы знаков, которая есть у людей. Но вот один рассказанный мне эпизод, заставляющий быть осторожным в суждениях такого рода:
Летом на веранде дачного дома в кресле сидела пожилая женщина и читала книгу. Неожиданно её внимание привлёк шорох. Повернув голову, она увидела у своих ног большую крысу, внимательно и как бы просяще смотрящую на неё. Женщина попыталась отогнать крысу, но та не уходила. Тогда женщина взяла с подоконника молоток и замахнулась на неё. Крыса не ушла — казалось, она просила смертного удара. Он последовал — она не уклонилась от него.
Да, это совсем странный случай. Крыса, видимо, мучительно больная, просила смерти от всемогущего человека. Значит, в какой-то степени она владела смыслами и могла их изменять. Она ведь добровольно отказалась от жизни и сделала это совсем не простым для неё путём. Но ясно и другое — иные доступные нам смыслы недоступны никакому зверю.
И мы — люди — носители смыслов, владеем ли мы ими до конца, даже в лице своих наиболее ярких представителей? И вообще, есть ли конец в раскрытии смыслов?
Перед нами паттерн: узор на гигантском ковре, сотканном за тысячелетия человеческой мыслью. Узор многообразен, многокрасочен, хотя местами на нём остались непроявившиеся участки. Спокойно скользит по нему взор. И как бы разнообразны ни были различные участки узора, мы улавливаем в них всё один и тот же порыв — осознать запредельное.
Проходят культуры, века и народы, оставляя свои узоры на ковре. Нам не дано ещё понять всего того, что запечатлено на нём тысячелетиями человеческой мысли. Но вдруг мы начинаем понимать — сейчас снова Ренессанс. Второй Ренессанс. Мы теперь уже освобождаемся не от гнёта Церкви, а от суровости механистической односторонности Науки недавнего прошлого. И как тогда, как в те дни прошлого Ренессанса, мы начинаем видеть и понимать прекрасное теперь уже в узорах далёкого — донаучного прошлого. Прошлое оживает, открываясь по-новому.
Но Ренессанс — это не только, когда открывается прошлое, а когда в прошлое вливается новое. И в наши дни новое, идущее из свободного, не скованного ограничениями использования математики, физики, нейрофизиологии и биохимии, начинает оплодотворять то вечно женственное начало, присущее памятникам прошлого. А многое из того, что было сокровенной тайной, охраняемой религиозным эзотеризмом, вдруг открылось всем, кто может видеть и слышать через медитации или с помощью какого-либо другого способа выхода в изменённые состояния сознания. Каким простым оказался ключ!
Скептик, может, скажет, что прогресс всё же слишком медлен. Но вспомним здесь Иммануила Канта. Разве лет 200 тому назад мы не могли бы вместе с ним сказать [Кант, 1964], что
… судя по всему, она [логика] кажется наукой вполне законченной и завершённой… (с, 82).
и что в ней нет и не может быть ничего существенно нового после Аристотеля. А что же получилось теперь — как расцвела в наши дни логическая мысль, будучи оплодотворённой математикой.
Правда, Кант не обратил внимания на то, что уже Лейбниц начал обогащать логику математическими идеями. Может быть, и мы сейчас не отдаём себе отчёта в том, что начавшееся теперь обогащение учения о человеке идеями из других областей знания приведёт к далеко идущим последствиям.
