Все жалели их, но они никогда не искали жалости и особенно не терпели, когда эту жалость выказывали им в лицо. И все же в городе их иначе не называли, как «эти бедняги Пири». А Энгус Пири с годами как бы становился все ниже ростом, все мрачнее, худее и молчаливее. В Сент-Хэлене он показывался все реже, занятый отчаянной борьбой с неподатливой землей, с непогодой, чтобы получить хоть немного молока от четырех коров да люцерны с луга им на корм.
О том, что у них родился Скотти, никто в городе не знал, пока полиция не привлекла Энгуса Пири к ответственности за уклонение от регистрации ребенка в законный двухмесячный срок. От штрафа Энгуса избавил мой отец, городской адвокат и юрисконсульт (в Австралии эти профессии объединяются в одном лице), сославшись на «смягчающие обстоятельства», которых в жизни незадачливого шотландца было более чем достаточно: в страдную пору отлучиться в город для регистрации сына было Энгусу просто немыслимо.
Отец подал сердитую петицию в суд, где описал ежедневный — от зари до зари — трудовой день Энгуса Пири на клочке бесплодного солончака, который навязали ему на шею «Большие соседи». Вдобавок он пригрозил возбудить расследование, кто и как вообще имел наглость дать иммигранту такой бросовый участок.
Судья, сам бывший ходатай по делам и к тому еще агент по продаже недвижимости, решил, что с отцом лучше не ссориться, и прекратил дело, сняв обвинение с Энгуса Пири.
Так состоялось оповещение города о рождении Скотти. Увидели мальчика, правда, лишь когда ему исполнилось четыре года. Однажды в солнечный летний день миссис Пири вместе с супругом и сыном пожаловали в Сент-Хэлен, пройдя пешком все пять миль. Никто не знал, что привело их в город. Мы подумали, что, может, они устроили себе праздник. Сам-то Пири временами наведывался в Сент-Хэлен закупить зерна или продуктов или сдать молоко на маслозавод. Но миссис Пири была у нас редким гостем.
Была суббота, базарный день, и город заполнили грузовики, фургоны и повозки приезжих фермеров. По Главной улице разгуливала местная и сельская молодежь. Магазины не закрывались до девяти часов.
Энгус Пири отправился по каким-то делам, оставив жену с сыном одних. Они прошлись по Главной улице, останавливаясь перед каждой витриной и даже перед окнами ресторана «Алмаз». Потом уселись на скамейке под перечным деревом и стали ждать отца.
Миссис Пири, худенькая, с тонкими руками, сидела молча, ее светлые глаза горожанки упорно глядели куда-то вверх, словно она вспоминала о сумрачной улице большого города, всегда окутанного туманом с морского залива, дымом и копотью.
Другое дело Скотти. Этот был весь — любопытство. Он не очень походил на своего худого черноглазого отца да и на мать тоже — у нее лицо было бледное, веснушчатое, простодушное и какое-то отрешенное.
Скотти взял, наверно, понемногу от обоих, но тем он и отличался от каждого из них. У него были живые, пытливые, настороженные голубые глаза, смешной рыжеватый хохолок и ярко-розовые уши; он молча, пристально рассматривал каждого прохожего, словно стараясь решить: свой или чужой?
Моя мать видела их в тот день.
«Никогда не встречала такого проворного и ловкого малыша, — говорила она. — Видел бы ты, как он пролезал под скамейкой!»
По словам матери, это был коренастый загорелый мальчуган с крепкими ножками и в черных вельветовых штанишках. Они были, верно, сшиты из старого платья, пожертвованного миссис Пири кем-нибудь из соседей. Я помню, что в школу он пришел в тех же штанах, надставленных и залатанных. Но попробовал бы кто-нибудь посмеяться над ними. Ему бы не поздоровилось.
«Скотти очень заботился о своей маме, — рассказывала мать. — А она, видно, нуждается в заботе. Он бы никому не позволил даже сесть с ней рядом. На его упрямой рожице так и было написано: «Не тронь!»
Мать, конечно, по-женски несколько преувеличивала. Но мы знали, что Скотти и впрямь всегда готов был обрушиться с кулаками на любого, кто осмелится задеть его самого, посмеяться над его отцом или его безответной матерью.
И ему приходилось это делать. Отец его был из того сорта людей, которых наши молодые оболтусы (да и взрослые тоже) считали подходящим объектом для развлечения. Бывая иногда по субботам в городе, Энгус Пири неизменно направлялся в пивную, выкладывал на цинковую стойку четыре шиллинга, заказывал пива на всю сумму, сразу же выпивал и уходил, слегка пошатываясь. Наши городские лоботрясы были тут как тут. Они шли за ним по шоссе, передразнивали его походку, подражали его малопонятному шотландскому говору и веселились от души.
Когда Скотти немного подрос и увидел это собственными глазами, он стал встречать Энгуса у пивной и провожать его до дому.
