В тридцать девятом, еще до женитьбы,купил с рук торгсиновскую пластинку«Очи черные». Я слушал ее по субботам,откупоривал сладкий «Кямширин», женаставила тарелку с ломтями разваренной осетрины,резала помидоры, мыла зелень. Я крутилпружину граммофона, принимал в ладони тяжестьпрохладного черного диска, и проводилладонью по игле звукоснимателя, вслушиваясь в шорохсвоих папиллярных линий, в свою судьбу, неяснодоносившуюся, как слышится издалекаштормовое море…Но скоро пластинканачинала вертеться и липкая сладкая влагазаливала мне глотку. Потом я ушелна войну, так закончились мои субботы.Каспий, Каспий — стальное бешеное море!Его бутылочного цвета волны, набегаяс туркменских глубин, из-под раскаленного блюдаКара-Богаз-Гола и пустыни за ним,в которой сгинули Бакинские комиссарыи где хранится тайна генерала Денстервилля, —рушатся бурунами, как конница через голову,вспыхивая гривами, крутыми грудями коней,путаницей серебристых уздечек,разбиваясь о мелководье… Я был мобилизованна Северный флот, ходил мотористомс конвоем ленд-лиза, был ранен сквознымспикировавшим на палубу мессершмитом,два месяца в госпитале и перевод на Черноморье.По пути в Новороссийск мне дали два дняотпуска. Я приехал в Баку, прошелся по набережной,прежде чем подняться на свой мыс — на Баилов,где до войны мне дали квартиру, в новом домеиз известняка, в котором было тепло зимойи прохладно летом, откуда с балконая так любил смотреть на море… Решилявиться сюрпризом, открыл ключом и услышалзвон бокалов, женский смех: смеялся чей-тоочень знакомый голос, но не жены.Я осмотрелся — две офицерских шинеливисели в прихожей… И тут я услышал,как в спальне стонет жена, как поют пружины.Услышали это и в столовой — взрыв смеха,и мужчина крикнул: «Петров, поторопись,помни, мы на очереди». И сновазвонко рассмеялась сестра моей жены,я узнал теперь ее смех, не осталось сомнений.Тогда я достал наган, но помедлил,соображая, куда первым ворваться,потому что я не хотел, чтобы пели пружины,не хотел, чтобы надо мной смеяласьсвояченица. И тут из столовой раздался шорохи запела та самая пластинка, «Очи черные».Я вздрогнул. Я спустился во двор, посидел,покурил в кулак, поглядел на зеленуюполосу на море, проступавшуюна свале глубин, представил,как солнечные лучи погружаются в море,как бычки снуют меж них, поднимаяфонтанчики песка со дна… Я встал,и никто никогда не узнал, что я в тот день приезжал в город.Я прожил с женой жизнь, мы родилисына и дочь, дождались пятерых внуков.Жена сгорела от лейкоза в самом начале перестройки.Дети уехали в Россию, два раза в год теперья езжу в Белгород и Ленинград,раз в месяц прихожу на могилу жены —посидеть, прибраться, поправитьбукетик из выцветших тряпичных цветов,посмотреть на выгоревшее небо.Русское кладбище скоро снесут,здесь давно никого не хоронят;время от времени приезжают люди,откапывают и увозят родные кости в Россию,за границу, а мне некуда, некуда ехать.Я снова возвращаюсь в свой дом на Баилов,сажусь на балконе за низкий столик,пью дымящийся багровый чай с леденцоми смотрю на свое стальное морес мелькающими там и здесь бурунами.Ветер бьет в раму, и иногда я слышу,как порывом доносится шум прибоя,слабый, будто из сна, негромкий шорох.
