Вечером 19 августа 2011 года я ехал на дачуи с гневом думал: двадцать лет прошлос того дня, когда я — двадцатилетний —стоял в толпе на Лубянской площади и, глядяна то, как подъемный кран снимаетстатую Дзержинского с постамента,держал в руке тонкий ятаган красного стекла —осколок вывески «КГБ СССР», подобранныйс крыльца самого страшного здания в стране…И ничего, ничего, ничего с тех пор не изменилось.Будущее не наступило, люди не стали прекрасней,добрей, умней, честней, милосердней, ивеликая русская литература, убитая советскойлитературой, так и не воскресла…Тем временем яминовал Серпухов и подъехал к повороту на Тарусу.Здесь на пригорке стоит танк Т-34: рубежобороны 49-й армии, в январе 1942-гоотсюда началось контрнаступление. Яповернул налево и в медленном потоке машиндвинулся вдоль Оки… Ах, какие здесь заливныелуга, какой простор! Всякий раз, когдамой взор разлетается в этом привольепосле удушающе апоплексической Москвы,после ее пробок и человеконенавистничества…Каждый раз, когда я вижу это окское раздолье,я открываю окно и жадно вдыхаю, кусаю ветер,повторяя про себя: «Ну вот, наконец-то дома».И тогда я открыл окно и нажал на газ: сколькоможно тащиться как черепаха?! Я пошел на обгон,но тут увидел сплошную. Вернулся в строй, и сзадизаплескалась мигалка. Становлюсь на обочине,отдаю права, пересаживаюсь в патрульную машину.Мне сообщают: — Пересечение сплошнойвлечет лишенье прав от четырех месяцев.Говорю: — Лишайте.— А что так сразу?— А как иначе? — Ну, вы б поговорили с нами,рассказали, где работаете, кем… Машина-то у васне дешевая, новая. Небось хорошо бегает?— Вам какое дело? — Ну, интересно…— Оформляйте. — А вы не хотите вопроспо-другому решить? — Хочу, — ответил я.И добавил, подумав: — Но не в этот день.Минут через пятнадцать, подписав протоколи оставив лейтенанту права, я сновалетел вдоль окских лугов, вдыхалполной грудью настоянный за деньтравный воздух… Скоро, скороНовый год, выйдет срок лишенья,пройдут праздники, и я перестанубыть пешеходом, настанет весна,начало лета, и однажды я сяду за руль,чтобы часа через три выйти на берегреки, текущей уже не одно тысячелетье.Я всмотрюсь вдаль — в исчезающуюизлучину реки: толща воздуха над нейеще будет полна тихого рассеянного света.Я поднимусь в лес, к Верховенским болотам,а за ними — к водоразделу, откудаберут начало лесные речки, бешеныев половодье и сухие в июле. За векаони прорезали к Оке овраги. В них страшнои долго, долго спускаться. Дно одной такой речкиустлано плоскими замшелыми камнямис перистыми отпечатками моллюсков, хвоща;небо едва брезжит, как со дна колодца, и камнистучат, стучат под ногами, как кастаньеты.Древняя река, не замечающая человека,ее притоки, не ведающие ничего о речи,внушают мне мужество, так необходимоеперед лицом беспощадной вечности.
