Кэ не находил себе места, жаждал умчаться куда-нибудь, почувствовать стремительный и долгий полет, но знал, что стоит ему слишком удалиться от острова, тот разлетится в сосущей тьме, все усилия пойдут прахом. Еще немного, и он бы познал иронию, возможно, даже разразился гомерическим хохотом: стремясь обрести форму, стать ее господином, он сделался пленником и рабом своего собственного мирка, своего труда, плодами которого дорожил.
Кэ заложил петлю и резко остановился. У серого обелиска, прихваченного с пролетавшей кометы (то-то выдался праздник!), валялся необычный предмет, которого еще недавно здесь не было. Любой мальчишка в необъятном СССР в секунду распознал бы в нем милицейскую фуражку — сигнал опасности. Дети инстинктивно чувствуют угрозу, скрытую за благими намерениями. Их ненависть к учителям и цирковым дрессировщикам найдет немалое в оправдание. И вполне логично, что с трехлетнего возраста любой нормальный пацан чурается всяких типов, гоняющих его с соседского дерева. Вы спросите, откуда тогда берутся постовые, участковые и, тем более, высочайшего класса следователи, населяющие здание на Лубянке? Оттуда, оттуда же, милейший читатель, — из числа особо непримиримых хулиганов, тиранивших целые районы. Что если Тимур со своей командой в конце концов занялся разбоем? А Мишка Квакин — в погонах, с лоснящимся наганом и стальным взором — конвоировал бывших конкурентов куда-нибудь под Владимир?
Кэ всмотрелся в алую звезду на околыше. Она показалась ему прекрасной — застывшим в неподвижности совершенством. С внутренней стороны фуражки рыжей тушью значилось «с. Чудинов». Для Кэ это был просто узор.
Миры определенно сближались, оболочки сталкивались и рвались, внутрь одного то и дело просачивался другой. Кэ со злобой вспоминал тщедушное суетливое существо, закрывшее переход за секунду до того, как он успел им воспользоваться. Впрочем, форма существа показалась ему удобной. Он решил сделать себя таким же, но мороженые голуби, собаки и камни плохо для этого подходили. Нужно было еще подумать: возможно, он упустил что-то важное в конструкции.
Кэ поддел находку и, довольный собой, нацепил на яйцевидный покатый выступ, который вполне мог сойти за голову.
В солнечных пятнах, в пожелтевшей резной листве — всюду щебетала пернатая мелочь, ободренная последним в году теплом. На рассвете восток затянуло ряской, в кухнях и трамваях говорили о скорой буре, но ветер переменился, прогнав ее в сторону Рязани — дальше от Москвы с ее ворчливыми ямщиками и служащими в мятых плащах.
После двух недель дождя над городом разлился погожий день. Школьники поголовно сбегали с уроков, и в прокуренных комнатах бухгалтерий через силу сводили баланс расходов, уныло читая сквозь муть окна иероглифы осеннего торжества. Деятели культуры насвистывали Вивальди. Простые люди шли в гастроном за пивом.
Нишикори расположился на скамье в Нескучном саду, время от времени бросая на дорожку кулак пшена, за которое тут же устраивалась драка среди пернатых. Это продолжалось уже около двух часов и конца-края не было видно сему занятию, поскольку рядом с японцем стоял пузатый мешок крупы, предназначенный для кормленья крылатой своры.
Керо, сидевший на той же скамейке слева, отделенный от патрона мешком, орудовал завязками, подобно кладовщику отпуская корм и перекрывая доступ к нему, иначе птицы норовили нырнуть прямиком в хранилище, минуя заведенный порядок.
Дополним натюрморт черепахой, привязанной шнурком к ноге юноши, — шнурком, ни разу не натянувшимся, поскольку Фуджи неподвижно наслаждалась теплом, выбравшись на середину дорожки и замерев, далекая от идеи бегства, приводя в смущение прохожих, непривычных к виду рептилии на выпасе.
Нишикори пребывал в философско-лирическом настроении, отчего был разговорчив и склонен обсуждать отвлеченное:
— Не находишь ли ты, Керо, что мы весьма ошиблись в ожидании погоды на русской земле? Еще под Иркутском и когда проезжали Новгород — каждый раз прогнозы не подтверждались. Ты заметил это? — спрашивал Нишикори, старательно выговаривая по-русски, как того желали его принципы.
Юноша вежливо кивал, давая понять учителю: да, мол, ошиблись, ничего не попишешь, но я в этом деле не виноват. При этом взгляд его, обращенный к птицам, явственно выражал: «Кого бы что волновало…».
— Да-да, — вторил сам себе Нишикори. — Необычная страна. Не Азия, не Европа, но что-то среднее. Хотя, верно, больше все-таки Европа?
Керо согласно кивнул на это — если уж сравнивать с Нагасаки, то Москва определенно была Европой.
Снова воцарялось молчание. На дорожку полетело пшено.
— Сколько народу проживает в Москве?
Керо, было задремавший, порылся секунду в памяти, отыскивая нужную карточку:
— Более двух с половиной миллионов, сэнсей.
— Мм-м? Немало. Хотя… Шанхай, полагаю, не менее населен? Город этот в дельте реки Янцзы похож на кипящий котел со вчерашним маслом: что ни брось в него, будет вкус как у подгоревшего куска тофу.
