Илью так и подмывало рассказать про лагеря, голод, июнь сорок первого, лопнувший коммунизм, реформистский бред и прочее, что он знал из книг и что видел сам, только он боялся устроить худший кавардак своими рассказами: менять что-то в прошлом — дело не шуточное. К тому же, если рассказать Варе, она, конечно, решит, что он со сдвигом по фазе. Впрочем, про лагеря и без того шептались по-тихому, а еще больше красноречиво молчали. Каждый день «Правда» орала передовицей про «врагов народа» и новые зубодробительные победы, от которых у Ильи бежали мурашки — он всегда считал это далеким абстрактным прошлым, а тут оно стало явью его собственной жизни.
Илья пристально посмотрел на жену. Что он вообще про нее знает? Молода, красива, не дура, кстати. Замуж вышла за кого-то, кого он и сам бы хотел узнать. Как-то он ее охмурил? Во всей этой истории было столько непонятного, что проще отмахнуться, чем разобраться.
Медленно подбирая слова, гуляя по тонкой грани, он продолжил:
— … не важно откуда, поверь просто. И от этого тошно как с похмелья. Война будет, Варь. Жуткая война скоро.
— У беременных, говорят, такое бывает. Месяце на шестом, — шутливо ответила она. — Ты нервный, Илюша. Нельзя всю жизнь идти и перескакивать через лужи. Живем и живем. Меня все устраивает, — добавила она чисто по-женски, как, не сговариваясь, говорят мужьям жены, чтобы удержать их от плаксивого самобичевания, имеющего целью это самое и услышать.
— Ну да, наверное, ты права… Я так — из политической обстановки, вообще, — сдал назад Илья. — В Европе, говорят, назревает большая буча.
— Пусть себе назревает. Нам-то что? У нас — во! — показала она кулак. — Армия и флот! Не боись, если что, я тебе портянки налажу, научный ты мой работник. Как-нибудь проживем, — и сразу без остановки: — Я хочу ребенка. Ты как?
Илья сложил цифры — будет девять лет в сорок первом. Эвакуация. Возможно, детдом. Что сказать? Он поцеловал жену и встал, прошелся по комнате взад-вперед:
— Хорошо, конечно, я за. Ты, кстати, главное не заметила в международном положении: я попортил шкаф.
— Да ну тебя, — улыбнулась Варя. — Пойдем, я ужин сделаю. Поздно уже. Мамочки, как время летит! Скоро проснусь старухой.
Она потянулась на покрывале и томно перевернулась на живот:
— Или не идти никуда… А?
В тот вечер ужина у Гриневых так и не вышло.
Скоро вся квартира молчала. Кто-то, засидевшись, прошел от кухни по коридору. Хлопнула дверь Быстровых.
— Где бы ты хотел жить? Если бы хоть что было можно, — спросила шепотом Варя, водя пальцами в темноте. Рука ее, несмотря на загар, в лунном свете казалась мелово-белой.
— В какое время?
— То есть?
— Ну, в каком веке? Если я, допустим, австралопитек, то мне лучше, где тепло и фрукты круглый год. А если шерстяной носорог — где похолоднее, чтобы кое-чего не перегрелось.
Варенька засмеялась.
— А если… м-мм… Джордано Бруно131 в Италии ведь сожгли? Нет, не поедем туда, кто их знает, может, они до сих пор не извели инквизицию. В Африке жарко, львы и голые папуасы.
— Ты бы смотрелся.
— Да, я бы стал вождем и завел сто жен… В Китае полно китайцев. Здорово где-нибудь на берегу моря, от всех подальше, на маяке, полосатом как носок. Представь, как там в шторм: волны кипят, селедка летит тебе прямо в окна. Идешь утром в тапочках такой и с сачком к окну — цап селедку! Завтрак. Еще цап! Обед. На ужин — чайка, фаршированная морской капустой. Красота! Сплошные витамины.
— А как детям в школу ходить?
— Возьмем учебники, сами всему научим — еще получше учителей этих.
— А если зуб заболит?
— Мда, если зуб — тогда полный швах, — признал Илья. — Придется тебе в порядке трудовой дисциплины освоить профессию зубного врача, дорогая.
— У меня, кстати, наклонности к медицине. Мама с детства говорила идти в мед, а я не пошла — испугалась лягушек резать… Да я рассказывала.
— Отрывочно, весьма отрывочно. Давай еще раз про твоих лягушек, — подбодрил Илья, зарываясь лицом в подушку.
— Никакие они не мои! Фу! Ну, слушай, раз сам просил, — с азартом приступила она. — Так вот… Я помню, когда еще в началке училась…
Илья прислушался с интересом. В самом деле, за время, что они живут вместе, он ведь так толком и не узнал о ней ничего. Видел разве несколько карточек в ящике комода, но не решился спросить, кто это — родители, родственники, друзья? Вдруг не ее, а того, который тут раньше был? Эти карточки он не раз разглядывал, пытаясь прочитать в лицах что-нибудь схожее с лицом Вари или со своим даже — но, как ни фантазировал, ничего не нашел. На одной, с обглоданным уголком и надписью «Кисловодск 1929», стоял под магнолией гражданин в вислом пиджаке, пристально глядя в объектив камеры, — страшно хотелось знать, не его ли это загадочный предшественник? Глазами он напоминал того чудака из подвальчика, но лицо было гораздо дородней, круглее, глаже.
