Наш самолет заходил на посадку во Внуково. Мы еще не знали, что Тополь накануне вылетел в Тбилиси, из последних сил пытаясь предотвратить готовящуюся там бойню. Почему он не вызвал Малина срочно, по спецканалам? Ведь мы провели в Непале почти неделю. Наверно, боялся, что наломаем дров, особенно я со своим «карабахским опытом». Он оказался прав, он сам не опоздал туда и сделал все, что только можно было сделать. Наша помощь была бы избыточной. Уже вечером того дня он позвонил из Тбилиси и сказал Сергею:
— Никуда не дергайся, будь в Москве. Это очень важно. Судьба перестройки решается каждый день. Но сегодня особенно. Ты, Ясень, можешь понадобиться Горбачеву. Все. Конец связи.
В тот раз Ясень не понадобился Горбачеву. Мы просто сидели перед телевизором и смотрели репортаж из Грузии по самому лживому в мире телевизионному каналу. Правду довелось узнать позже.
А когда прилетели во Внуково, еще только начиналось восьмое апреля. Небо тихо расцветало над зданием аэропорта и дальними елочками, лайнеры на летном поле были все чистенькие, умытые, розовые под лучами утренней зари, и в прохладном воздухе стоял пьянящий, ни с чем не сравнимый запах хорошей, доброй московской весны.
Это было тридцатого апреля восемьдесят девятого года. Я запомнила дату. Мы сидели с Тополем на Варшавке и я сказала:
— Слушай, давай, как весь советский народ, устроим себе нормальный сокращенный день. Все равно лично я уже ничего не соображаю, голова пухнет, а погода — смотри какая!
Он подбросил меня до дома на черной «Волге» с мигалкой, красавица Астра встретила у дверей, виляя хвостом с неумеренным для двухлетней собаки восторгом, и я почему-то, как никогда, обрадовалась, увидев свою верную подругу. Такой уж был день необычный. Словно кто-то там наверху нес очень полный кувшин со счастьем и неосторожно расплескал его на моем пути.
Я открыла все окна и занялась предпраздничной уборкой не по обязанности, а в охотку, напевая себе под нос песенки, любуясь протертыми от пыли полками, чистым линолеумом на кухне и прозрачными до полной невидимости стеклами.
Сергей тоже пришел не поздно. Он мотался весь день между Старой площадью и Лубянкой, но и там уже начали готовиться к празднику. Обычно из ЦК Ясень приходил понурый, буквально раздавленный бюрократизмом и чудовищным непониманием. Он все никак не мог привыкнуть к тому, что между людьми вообще возможна такая пропасть. Настоящая бездна разделяла наш авантюрно-демократический романтизм и гниющее болото партийного аппарата, создававшегося десятилетиями деспотии и маразма.
В тот день Сергей пришел непривычно веселым.
— Тебя что, избрали Генсеком? — спросила я.
— Ага, — откликнулся он. — С параллельным исполнением обязанностей председателя КГБ, а Горбачева и Крючкова — на пенсию.
— Ну, ты уж тогда и всех остальных гони.
— Обязательно, — пообещал он. — Знаешь, на самом деле я нашел там человека, с которым можно говорить. В аппарате ЦК. Это невероятная удача. Ну ладно, все! О работе больше ни слова. Завтра мы едем в лес жарить шашлыки и пить сухое вино. А сегодня… Смотри, что мне привез из Англии Шишкин.
— Шишкин — это кто? — Я действительно не могла вспомнить.
— Шишкин — это майор из Четвертого главка. Ну, такой озабоченный, помнишь? Он даже у своих шпионов на допросах всегда норовит выведать что-нибудь новенькое о сексе. Но дело-то не в Шишкине. Ты смотри! Это самый последний писк в лондонском Сохо и «розовом квартале» Амстердама — «резиновые друзья» с древовидной поверхностью. Сегодня ночью ты узнаешь, что такое могучий ствол настоящего Ясеня!
— Сережка, ты такой дурак!
Я переняла любимое выражение его сестры Катюхи, и Сергею очень нравилось, когда я так говорила. У нас эта реплика служила сигналом к началу всяких взаимных нежностей. Его ответ последовал незамедлительно. К чему нам было ждать ночи? Но в какой-то момент я вырвалась из его объятий и шепнула:
— Только с сегодняшнего дня никаких «резиновых друзей»: ни древовидных, ни усатых, ни пупырчатых. Мы начинаем второй раунд.
Он отпрянул в дурашливом испуге, полюбовался на меня с расстояния, как на картину, и спросил уже без улыбки:
— Ты это точно решила?
— Точно, — сказала я.
Я не случайно запомнила эту дату. У некоторых народов днем рождения считается день зачатия, и это по-своему правильно. Я потом считала, и врачи мне считали — все сходилось. Может, Нанда, сам о том не догадываясь, научил меня регулировать месячный цикл и управлять движением яйцеклетки? А может, это была просто счастливая случайность счастливого дня? Но так или иначе, счет второго раунда был открыт. В мою пользу.
Девочка Маша родилась второго февраля, в девяностом. Зачем, зачем я назвала ее Машей? А с другой стороны, как еще я могла ее назвать?
