Мы устроили тебе тогда медосмотр от райвоенкомата. Помнишь, какой ты был мрачный, когда не удалось ускользнуть от очередной повестки, потому что тебя поймали по телефону и пригрозили, что в случае неявки пришлют солдатиков с автоматами? А помнишь, как ты оживился и даже загорелся, когда сказали, что могут направить на подготовку в Рязанскую дивизию спецназа ВДВ, а потом в Боснию? Вот уж романтик, непроходимый, прирожденный авантюрист! Дома жена, ребенок, а он собрался за Фаницу воевать — то ли за свободу братского народа Сербии, то ли за красно-коричневых сербских бандитов. Много ты понимал тогда в боснийском кризисе? Да ладно, я ж тебя в военкомате сама не видела, просто мне рассказывали.
А сколько бессонных ночей мы провели, изучая все твои напечатанные и даже ненапечатанные, по редакциям найденные произведения, сколько времени потратили на прослушивание телефонных разговоров и анализ твоей жизненной ситуации, твоей психологии, твоих возможностей! Были у нас горячие головы — настаивали на немедленной вербовке, но Ясень все выжидал, выжидал, и Дедушка поддерживал такое осторожное решение.
Помню, влетает на конспиративную квартиру Осокорь, Петя Глызин, классный опер с Петровки, лучший наш специалист по уголовщине. Мы сидим вчетвером: я, Кедр, Ясень и Пальма.
— Дамы и мужики, — начинает он, передразнивая Кедра с его любимым обращением, — у меня срочное внедрение на «крытой» в Воркуте. Там сейчас сидит Дато, а он лично знает Ясеня. Двойник нужен — во! — И он хватает себя рукой за горло с такой энергичностью, что кажется, у него сейчас глаза из орбит полезут.
Все молча смотрят на Петю и думают.
— Нет, — говорит наконец Ясень. — Пока не надо. И так было несколько раз. А ведь могло, могло получиться совсем иначе.
Апрель. Девяносто пятый год. Позвонил Хвастовский.
— Слушай, можно я сейчас заеду к тебе?
— Просто так?
— Просто так.
— Заезжай.
Ясень был тогда в Японии у Кумахиры. Я сидела дома одна. Почему дома? Не помню. Но совсем одна. Астру Сергей отдал Катюхе, еще в тот год, когда я уехала воевать с очередными душманами, а Катюха как раз вышла замуж. Наконец-то и, по-моему, весьма удачно. Мужем ее неожиданно для всех стал музыкант, скрипач из Большого симфонического оркестра Аркадий Струве. Что мы раньше понимали в музыке? А тут вдруг разбираться начали, на концерты ходить. Даже я почувствовала вкус к этому сосредоточенному, почти медитативному сидению в Зале Чайковского или в консерватории. Катюха, впрочем, стала реже появляться у нас и даже звонила нерегулярно, а ее участие в делах службы ИКС резко пошло на нет одновременно с нашим семейным разладом.
И с Хвастовским мы не виделись со времен того самого разлада. Перед отъездом в Грузию именно я напросилась на встречу с ним, но это было ужасно глупо — мстить Ясеню такой странной изменой с человеком, который был у меня непосредственно перед Сергеем. Грустная тогда получилась встреча.
Теперь, похоже, Юрка приехал плакаться мне в жилетку. Или куда там плачутся женщинам — в лифчик? Работал он в небольшой рекламной конторе, деньги получал нормальные, рисовал исключительно на компьютере, с удовольствием, но тосковал ужасно по ушедшим временам, когда искусство ценили как искусство, а не как способ зарабатывания денег. Я соглашалась, впрочем, довольно вяло, напомнила ему, что искусство ценили в основном на интеллигентских кухнях, на «бульдозерных» выставках да в сырых подвалах, где нищие художники ютились со всеми своими холстами, красками и домашним скарбом. А за официальное искусство денег платили гораздо больше, чем теперь.
Потом Юра загрустил.
— Что, с женой поругался? — заботливо спросила я.
— Нет, с женой все нормально, дочка дурит.
— Сколько ей? — поинтересовалась я.
— Семнадцать.
— Ну так это самый возраст для дури!
— В общем — да, но она с каким-то баркашовцем связалась. А нам с Галиной, сама понимаешь, только фашистов в доме не хватало.
— Это плохо, — согласилась я. — Подъехать, что ли, дать ему в глаз?
— Да нет, пожалуй, пока не надо. Может, так все утрясется. Она ведь замуж за него не собирается. И на политику ей совершенно наплевать. Просто он ее устраивает как ксуальный партнер. Представляешь? И это она мне, отцу, заявляет!
— Знаешь, Хвастовский, — сказала я, — ты мне напоминаешь, итальянца. Только они так ревностно относятся к поведению дочерей, сестер и жен при полной свободе нравов у мужчин.
— Вот ты так говоришь, — начал он, — а если бы у тебя самой была дочка…
— У меня один раз уже была дочка, — тихо проговорила я.
— Извини, — смешался он, — я не подумал.
Чтобы загладить этот неловкий эпизод, мы решили выпить по чуть-чуть, и Хвастовский сделался уже совсем готовым к труду и обороне. Пришлось сказать ему:
— Юрка, а ты все такой же бабник! Ничуть не изменился. Вот только я уже другая. Правда. Я тебя очень люблю, Юрка. Ты хороший, но сегодня у нас ничего не получится. Понимаешь?
