Он протянул Тополю потрепанную книжку — деловой дневник Малина, — раскрытую на последней исписанной странице. Сергей со школьных лет таскал с собой всякие блокноты — привычка сразу записывать сочиненное на ходу, в транспорте, в очереди. Новое стихотворение Малина красовалось на листе, датированном 20 августа — днем, до которого он не дожил. И Тополь спросил:
— Что, просит в своей смерти никого не винить?
— Ты почти угадал, Леня. Прочти. И Леня прочел:
Целиком читать было, в общем, не обязательно. Самое жуткое впечатление производил все тот же навязчивый рефрен в конце:
— Только отверстий получилось чуточку больше — подытожил Тополь.
— А я и не верю в такое самоубийство! — взорвался Кедр. — Тоже мне, Есенин! «До свиданья, друг мой, до свиданья…», «Меня все время гладят против шерсти…» Вроде не кровью написано. Как ты полагаешь?
— Не надо так, Женька. В самоубийство и я не верю но, с другой стороны, ведь он же ничего и никому не сказал, от всех прятался… Что говорит Верба?
— Она сказала довольно странную фразу: «За жизнь любого самоубийцы всегда найдется кого удавить».
— И все?
— И все.
— Ты считаешь, она сможет завтра работать?
— Уверен в этом, — ответил Кедр.
Белка обнаружила записку в воскресенье вечером, вернувшись с дачи. Первая мысль у нее была такая: «Дурака валяет. Завтра приедет обратно. Боже, как мне все надоело!» Потом она еще раз перечитала послание и споткнулась о трогательное совпадение — его фразу «Надоело все». Подумала о том, какие они стали одинаковые за десять лет совместной жизни, и появилась вторая мысль: «А может, поехать к нему?» И тут же сама себе ответила: «Ну уж нет!» Поняла вдруг, что давно не любит Разгонова, что любовь превратилась в привычку, не более, что Андрюшку, конечно, жалко, но на фига ему такой отец, который тоже не любит ни жену, ни сына. «Что, я одна не прокормлю Андрюшку? Родители помогут, в конце концов», — такой была третья мысль. И, продолжая развивать ее, Белка подумала: «Какие мои годы! Еще и замуж выйти смогу. Более удачно. Боже, сколько роскошных мужчин могли быть моими, а я проходила мимо! Из-за этого… прозаика. Вот он, его шедевр: „Уехал в Заячьи Уши. Возвращаться не намерен“. Ну и не возвращайся! А вернешься — я тебя не приму. Может, я уже с другим буду. Позвонить, что ли, Геннадию?» Раздражение и грусть сменились пьянящим весельем и чувством ожидания — ожидания чего-то нового и прекрасного.
Потом она ощутила усталость. Геннадию звонить передумала. Позвонила только Лехе по поводу трех «штук», но о семейных делах решила не рассказывать.
— Вот так, Степа, остались мы с тобой вдвоем, — сказала она коту, который мурчал и терся об ноги.
Заварила себе кофе, сделала яичницу. Поужинала без аппетита. Она никогда не любила есть одна, а кот Степан ел по своему собственному графику и компанию составить не мог. Покурила. Рассеянно посмотрела телевизор, перещелкивая дистанционником с канала на канал. Ни одна из программ ее не увлекла, и Белка решила лечь спать. Вот только сон не шел, несмотря на усталость. Мешало непонятное, с каждой минутой растущее чувство тревоги. За кого? За Андрюшку, отдыхавшего с бабушкой и дедушкой в Прибалтике? Да нет. За Миху. За него, бестолкового. Какая глупость! Нелюбимый муж бросает жену и уезжает в свою деревню. А нелюбимая жена за него беспокоится. Ужасная глупость!
Кот начал бродить по квартире и орать — ну прямо как весной. С чего бы вдруг?
Белка выкурила еще три сигареты и выпила стакан Эдедифена — немецкой шипучки от головной боли, преждe чем сумела заснуть.
Утром в понедельник Белку разбудил телефон. Звонил Леха. Он извинился за раннее беспокойство (по богемно-коммерческим понятиям половина девятого — время для звонков малоприличное) и сообщил, что за деньгами приехать может только послезавтра. Едва Белка задремала, а встревоженный кот Степан выбрал себе новую позу, как телефон а ожил, и теперь уже подруга Женечка, десять раз извинившись попросила в долг до пятницы пятьдесят тысяч. Встретиться договорились в середине дня но и своей лучшей подруге не рассказала Белка об Разгонова из Ясной Поляны. Может, просто потому, что ей хотелось спать, а может… Да, было, было какое-то предчувствие.
Ее последняя попытка уснуть успехом не увенчалась
— Вы жалюзи продаете? — поинтересовался низкий женский голос.
Степан тоже оставил надежду уютно свернуться и отправился хрумкать недоеденный вечером «Вискас».
— Продаю, — огрызнулась Белка, — только не вам.
И повесила трубку.
