Стыдясь самого себя, Сергей задался целью разыскать в открытой печати упоминания о Фонде Базотти, ведь старик уверял, что это официальная организация. Но нигде, даже во вполне либеральных журналах и газетах пятидесятых-шестидесятых годов не было ничего ни о Базотти, ни о фонде Би-Би-Эс. К зарубежным изданиям доступ был сильно ограничен, а главное — повышенный интерес Малина к итальянской или американской периодике мог бы насторожить КГБ, и Сергей не рискнул приступать к подобным поискам. Попутно, по ходу своей основной работы он пытался обнаружить хоть что-нибудь, но безуспешно. А уж задавать кому бы то ни было вопросы — это вообще исключалось. Произносить вслух имя Фернандо Базотти не позволял Сергею уже какой-то по-настоящему мистический ужас.
Словом, когда первого сентября восемьдесят третьего красные, окончательно обнаглев, грохнули южнокорейский «Боинг», когда война в Афганистане со всей очевидностью начала претендовать на то, чтобы называться новой столетней войной, когда по кинотеатрам и баням Москвы железной метлой гуляли страшные проверки и еще более страшные слухи о них, а в магазинах повсюду стояла «андроповка» за четыре семьдесят (вместо самой дешевой «брежневской» по пять тридцать), — вот тогда Малин почувствовал, что империя зла не разрушается, а, совсем наоборот, крепнет день ото дня, и сделалось ему душно до безнадежности. И дядя Семен впал в глубокий пессимизм, и Севка предрекал тысячелетний рейх с центром в Ленинграде. (Почему в Ленинграде? Бред какой-то!) Только Катюха по молодости лет еще сохраняла некую живость и все рвалась что-то делать и о чем-то писать.
Какой уж тут, к черту, Базотти! Образ его, теперь не просто фантастичный, а, можно сказать, фантасмагорический, гротескный, растворялся в памяти, делался зыбким, уходил в историю, но не в историю жизни, а в историю литературы — ненаписанной литературы или в историю психиатрии — этакий доселе не изученный синдром Малина.
Прошло еще несколько месяцев. Легче не стало. Принижался Новый год. Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. 1984. Жуть. Неужели прав все-таки Оруэлл, а не Базогги?
Вот когда он написал свое знаменитое «С Новым годом, уроды!». Знаменитым оно стало позже, много позже… А тогда было только гадостное предчувствие.
Новый год наступил. И… ничего не случилось. Во всяком случае, никакой оруэлловщины. Даже наоборот — помер Андропов в качестве подарка к зимней Олимпиаде. И Сергей, тупо пялясь в экран телевизора на саночников и бобслеистов (ведь даже лыжников сочли недостаточно траурными, а уж хоккеистов и фигуристов — Боже упаси!), грустно размышлял, одновременно потягивая пиво: «Я придумал Базотти, или Базотти придумал меня — какая разница!» В этой стране не будет тысячелетнего рейха — в этой стране будет тысячелетнее болото. Тихое, теплое и зловонное. Разумеется, засасывающее и, разумеется, ядовитое. Андропова сменили на Черненко, как меняют в патроне перегоревшую лампочку, а люстру оставили и вообще всю обстановку оставили, даже пыль смахнуть никто не догадался, да и зачем — лень, тем более что Андропов был лампочкой кварцевой, ультрафиолетовой, обжигающей, а этот новый старпер рассчитан ватт на пятнадцать, как для сортира в коммуналке, да и эти пятнадцать ватт светятся с недокалом. Легко-легко катились эти страшненькие мысли, как бобслей по сараевскому желобу.
Да, тихий получился год — восемьдесят четвертый, для страны — тихий, а для Сергея случилось в том году целых три взрыва, три события.
Первое было в марте. В старой книжке, посвященной разоблачению венгерской контрреволюции пятьдесят шестого года, наткнулся он на имя Дьордя Балаша. Имя это стояло рядом с именем Имре Надя — главного врага социализма и всего прогрессивного человечества. Малин вздрогнул. Он мог бы поклясться, что никогда раньше не читал ничего о венгерских событиях и никто, никто не рассказывал ему о Балаше. Значит, все-таки есть на свете Фернандо Базотти, раз существовал реально человек, чья фамилия дала вторую букву «Би» в названии фонда. Значит, все это по правде. Это был взрыв, настоящий взрыв, хотя потом Сергей не раз убеждал себя в том, что человеческий разум — штука загадочная и выкидывает иногда фортели и почище; ложная память, память предков… и вообще Балаш у венгров — почти как Иванов, можно и случайно придумать такую фамилию в горячечном бреду. Но рассуждения рассуждениями, а лед уже тронулся, господа присяжные заседатели, лед тронулся в малинской голове. Началась очередная оттепель, быть может, в самое неподходящее время, но началась. Он снова захотел жить и бороться. И он был готов ждать. Дождался, правда, другого.
