С платьем разобрались — подарок, так подарок, спасибо большое. Потом переругались из-за свидетельницы. Лариса терялась, не зная, на ком остановить выбор. Еще, кажется, так недавно она и не задумалась бы, и не вспомнила о Сливке, ведь не разговаривали с ней с того самого дня, когда та устроила истерику на автобусной остановке. Так вдруг Дидковский стал настаивать на ее кандидатуре! Лариса было напрочь отказалась от этой перспективы, тем более, что Гена возражал против Сливки категорически, да Валера умел быть настойчивым. Больше того, Сметанникова, прознав откуда-то о предстоящем событии, сама пришла к Ларисе и стала слезно умолять о прощении: мол, я такая дура, не стоит обращать на мои слова внимания, да ты ведь сама знаешь, я с горяча могу что угодно ляпнуть, а потом вся изревусь, испереживаюсь…
Лариса, добрая душа, тут же прониклась симпатией именно к Юлькиной кандидатуре. Да и как иначе могло быть: они ведь вместе практически всю жизнь, собственного детства друг без друга не помнят. Кого же еще брать в свидетели, как не самых старых друзей? Разве сможет заменить старого друга обыкновенная сокурсница, которую знаешь всего ничего, неполных два года? Гена же никак не соглашался. Злился, спорил с пеной у рта, однако вынужден был согласиться, когда Лариса объяснила ему, что те безобразные отношения, которые между ними были, уже давным-давно в прошлом, и вообще, кто старое помянет, тому и глаз вон. Я ведь, мол, не напоминаю тебе о ней, ни в чем не упрекаю, было и было, да и полноте, разве что-то было? Так, одно сплошное баловство от юношеской дурости, одно сплошное недоразумение…
Немало было сломано копий, пока пришли к консенсусу. И в аккурат ко дню рождения Дидковского, за две с половиной недели до свадьбы, все друг с другом помирились, все друг дружку поняли и простили. За столом у Дидковского собрались, как в старые добрые времена. Посторонних, как обычно не было. Только все те же Лариса с Горожаниновым да Юлька Сметанникова. Чуть позже подъехала и Изольда Ильинична, правда, без супруга — Владимир Александрович по обыкновению задерживался на службе. И, как водится, не с пустыми руками. Подарок имениннику — дело само собой разумеющееся, но тут же, прямо за столом, Изольда Ильинична преподнесла подарок и Ларисе.
— Ларочка, детка! Я вот тут намедни была у портнихи — не могу же я явиться на твою свадьбу в старом платье? Так вот, собственно, о чем это я. Она пошила на заказ совершенно очаровательный сарафанчик, а заказчица пропала куда-то, не забирает. А там одной только работы ого-го. Портниха-то, естественно, хотела бы получить деньги за свой труд. Пожаловалась мне, показала. Мне так понравилось. Ну ты же знаешь, ты у меня одна дочечка — Валерика-то я в сарафан не одену, правда? Кому еще дарить, как не тебе? На-ка, дорогая, пойди в спальню, примерь.
И протянула Ларисе что-то яркое, блестящее, все в цепочках. Лариса улыбнулась:
— Ой, какая прелесть! Спасибо, тетя Зольдочка! Только я потом, дома померяю, хорошо?
— Еще чего! — возразила та. — Хорош подарок, если я его на тебе даже не увижу. Ты ведь теперь у нас бываешь так редко. И в отпуск, поди, будешь с мужем ездить, не с нами. Нет, дорогая, я настаиваю. Да и остальные наверняка хотят увидеть тебя в обновке, правда?
Сливка, присоединяясь к просьбе Изольды Ильиничны, захлопала в ладоши, словно подарок был предназначен не для Ларисы, а лично для нее. Гена так же присоединился к ним, желая немедленно разобраться в хитросплетениях множества цепочек. Один только именинник молчал, словно ему не было ни малейшего дела до этого сарафана.
Ларочка с подарком покинула гостиную и уже через несколько минут вернулась в обновке. Смущенная, скромненько хихикающая, явилась пред очи зрителей:
— Ой, тетя Зольдочка, меня же в таком сарафане в милицию заберут!
Она была просто очаровательна в этой чудо-тряпочке, создающей эффект то ли полуодетости, то ли, наоборот, полураздетости. На ком-то другом сарафан, может, и смотрелся бы вульгарно, но Ларисина точеная фигурка, такая аппетитно-смугленькая, такая вся гладенькая, смотрелась в этом странном одеянии исключительно здорово и… бесконечно эротично. Потому что сарафан был вроде как и не сарафаном вовсе, а так, двумя кусочками ткани, отдельно коротеньким лифом, едва прикрывающим грудь, и отдельно же маленькой прямой юбочкой на бедрах. И соединялись эти два куска материи парой-тройкой десятков мелких цепочек, причудливо переплетающихся между собой, красиво провисающих и мелодично позвякивающих в такт каждому движению Ларисы. И получалось, вроде она и одета, а все прелести изгиба изящного ее тела были вот они, как на ладони. Несмотря на чрезмерную откровенность наряда, присутствующие не смогли сдержать восхищения и, не сговариваясь, зааплодировали, вогнав и без того смущенную Ларису в краску.
— Что ты, милая, — наконец смогла ответить Изольда Ильинична. — В таком сарафане не в милицию, тебя на подиум заберут! Боже, какое великолепие!
Лариса, все еще смущаясь, возразила: