– А что ты, золотко, всё спрашиваешь про пятницу?
– Не ругайся, мамочка! Пятница – хороший день, такой хороший день… И папа придёт забрать меня…
– Куда, сынок? – спросила Нера дрожащим голосом.
– Далеко, далеко… далеко… – говорит маленький Раде всё тише и тише.
– Раде, сынок! – позвала его Нера и приподняла ему голову, а она вся горит как в огне. – Видишь, ты уже дремлешь. Хочешь спать лечь?
– Да, мама!.. Ох, как у меня болит голова, как болит!..
Нера вздохнула… Отнесла его на постель и уложила.
– Ох, мама, как я устал!.. – едва слышно прошептал Раде. – В пятницу я встану… И пойду с папой далеко… далеко… далеко… – и бредить начал.
Прошло три дня.
Малышу Раде всё хуже и хуже. Никого не узнаёт, даже маму не узнаёт. А как хоть малость придёт в себя, только шепчет еле слышно: «Голова, ох, как голова болит!»
Бедная Нера не отходит от его постели, не спит, глаз с него не сводит.
От страха за единственного ребёнка почитай онемела, не говорит почти.
Мара и Пава не отходят от неё. Подбадривают её, разговаривают, но всё напрасно. Раде всё хуже, а она всё грустнее.
Ни лекарства, ни уход не помогают.
В четверг в самую ночь пришёл доктор ещё раз навестить маленького пациента. Нера смотрела на него с какой-то отчаянной надеждой, как на Бога, как на святыню. Доктор осмотрел его и с сомнением пожал плечами.
– Что с ним, доктор? – едва выговорила бедная женщина.
– Довольно тяжёлый случай! Берегите его! – тихо сказал доктор.
Теперь этот добрый и приятный доктор показался бедной матери чернее и страшнее чёрта. Она закрыла лицо руками и глухо застонала…
Уже пропели третьи петухи. Звезда Денница высоко поднялась – почти светает. Маленький Раде весь измучился. Бедняжка Нера всё его устраивает поудобнее, чтобы он хоть немного успокоился. Наконец взяла его на руки. Раде пришёл в себя и говорит:
– Мамочка, милая, я сейчас уйду. Вон папа, видишь?
У Неры так слёзы и потекли.
– Видишь эту звезду, мама? – говорит малыш и показывает пальчиком, а палец уже жёлтый, как восковой. – Я туда пойду… но это далеко!
– А как же мама, солнышко? – еле выговорила Нера.
– Не плачь, мамочка, милая! – утешает её Раде так рассудительно, так разумно, что впору сильнее плакать. – Туда всё равно придётся однажды уйти. Я помолюсь доброму Богу, чтобы он хранил тебя… – Тут Раде её обнял и прильнул к ней, – Папочка зовёт меня!.. Я сейчас, папочка, сейчас! – говорит Раде всё тише и тише; а ручки уже холодные как лёд.
Бедная мать положила его обратно на кровать. Он снова протянул к ней ручки; головка склонилась на грудь, а на губах расплылась слабая улыбка…
Через несколько мгновений загорелась свеча маленького покойника, смешивая свой свет с рассветным. А печальный голос скорбящей матери завёл ещё более печальную песню…
Нет в мире скорби сильнее материнской.
Осиротевшая Нера – как одинокий камень.
Приходят к ней добрые женщины; разговаривают с ней, утешают. Но нет никого, кто бы смог утешить горе скорбящей матери.
Весь долгий день сидит как каменная; ни словечка не скажет. Словно бы ничего не слышит, никого не видит.
С восходом солнца, а бывает и до солнца, она уже на кладбище. Падает на могилу своего Раде с такой тоской, будто и сама хотела бы туда лечь. Только тут немота с неё сходит; причитает, скулит, как щенок. Даже самые жестокосердные люди, проходя, отворачиваются, слезу утирают.
Там она воет, пока не выбьется из сил и голос не сорвёт, и возвращается потихоньку домой, неслышно, как тень. По дороге раздаёт беднякам поминальные угощения за упокой души.
Дело было накануне Родительской субботы.
Целый день бедная Нера готовила поминки своему Раде. Пусть ещё с вечера будет готово; завтра ей рано на кладбище; там будет много людей. Всю эту печальную ношу она положила на стол в комнате, на тот самый, вокруг которого так странно бегал маленький Раде.
Ночь уже давно наступила. Тихая ночь – ни ветерка; только иногда луна проглядывает сквозь тонкие бледные облака. Свечи перед иконой давно погасли. Комната ярко освещена лунным светом. Облаками всё сильнее затягивает, но они бледные, тонкие, так что всё видно.
