Осень. Манхэттен. Час-пик и бесконечная пробка. Внезапно погода меняется, проливной дождь превращается в безжалостный снегопад, а большой оживленный мегаполис – в мертвые погребенные под снегом руины. Однако отнюдь не природный катаклизм, грозящий гибелью всему живому, заботит главного героя, всячески пытающегося вспомнить – кто он?
Когда я, наконец, начал приходить в себя, то понял, что неуверенной походкой иду мимо брошенных в спешке автомобилей по широкой сильно занесённой снегом и окружённой высокими сугробами тропе, которая ещё несколько часов назад была главной улицей страны и носила название Уолл-стрит. Я брёл по направлению к Бруклинскому мосту, борясь с невыносимой адской головной болью и стараясь вспомнить, что же произошло, что за оглушительный рёв и грохот тысячи землетрясений внезапно обрушился на осенний мегаполис в тот самый момент, когда я стоял в многокилометровой пробке под проливным дождём по Франклин Рузвельт драйв.
Однако всё тщетно: вспоминалась лишь усталость от многочасового ожидания на шоссе, разъярённые сигналы машин и случайные лица их владельцев. Мне даже не удалось восстановить в памяти цель своей поездки. Помню, как безрадостно представив, сколько времени мне ещё понадобиться, чтобы вырваться из этого автомобильного затора, я поморщился и на мгновение закрыл глаза. И тут ощутил, что все сопровождавшие это тягостное стояние на месте звуки исчезли, и настала абсолютная гробовая тишина. Поначалу мне это даже понравилось, но спустя ещё долю секунды я осознал, как это ненормально и невозможно в самый час-пик в центре Нью-Йорка, снова открыл глаза и посмотрел по сторонам.
То, что я увидел, казалось невероятным: струи дождя, бесконечным потоком обрушивавшиеся с хмурого пасмурного неба вот уже несколько часов подряд, остановились и повисли в воздухе. Они были похожи на тонкие стройные серебряные нити, бесчисленными миллионами застывшие в казалось бы загустевшем, таком непроницаемом и почти осязаемом воздухе. Он был настолько материален, что даже звуки не могли пробиться сквозь его желеобразную толщу, поэтому можно было подумать, что людские крики, сигналы машин, гудение сотен двигателей, шум метро – всё застряло в нём. Это длилось всего секунду, и все находящиеся в этот момент люди вокруг точно так же, как и я, наблюдали эту фантастическую картину. Всего краткий миг какого-то злого, загадочного и никому непонятного волшебства, в течение которого вся атмосфера как будто бы зарядилась неведомым разрушительной силы зарядом, накалилась до предела и вспыхнула холодным обжигающим светом, сопровождаемым сокрушительным гулом и невообразимым треском разверзшейся земли, после чего всё померкло, и я потерял сознание.
Сколько времени прошло – неясно, однако за эти минуты или часы, ставшие роковыми, поздняя осень сменилась до невозможности лютой и необузданной зимой, и теперь Нью-Йорк погребён под снегом, и что самое ужасное – его продолжало засыпать.
Пасмурная серая мгла царила повсюду, отчего невозможно было установить, какое сейчас время суток: день, ночь, раннее утро или поздний вечер. Температура существенно опустилась, с неба нескончаемыми хлопьями валил снег, и длинные вершины небоскребов Манхеттена терялись в этом пепельном мороке. Уже не существовало ни тротуаров, ни обочин, люди бесконечным беспорядочным потоком шли по дорогое в обе её стороны, которую всеми силами пытались расчистить техника и рабочие. Среди них угадывались и простые напуганные жители, желающие хоть как-то помочь городским службам, однако не нужно иметь много ума, чтобы понять, что все их усилия напрасны.
Я не сразу заметил, что всё мое лицо облепил снег, но удивительным было то, что холод меня не пробирал. Только ужас, удивление и невероятность происходящего пульсировала во всё ещё тяжёлой, гудящей как колокол голове.
– Разойдитесь! Дайте дорогу технике! – командовал чей-то твёрдый и уверенный голос, который на фоне всеобщего болезненного возбуждения, граничащего с паникой, казался спасительным.
