Волжская тоска моя, татарская,Давняя и древняя тоска,Доля моя нищая и царская,Степь, ковыль, бегущие века.По соленой казахстанской степиШла я с непокрытой головой.Жаждущей травы предсмертный лепет,Ветра и волков угрюмый вой.Так идти без дум и без боязни,Без пути, на волчьи на огни,К торжеству, позору или казни,Тратя силы, не считая дни.Позади колючая преграда,Выцветший, когда-то красный флаг,Впереди — погибель, месть, награда,Солнце или дикий гневный мрак.Гневный мрак, пылающий кострами,То горят большие города,Захлебнувшиеся в гнойном сраме,В муках подневольного труда.Все сгорит, все пеплом поразвеется.Отчего ж так больно мне дышать?Крепко ты сроднилась с европейцами,Темная татарская душа.1954 год<p>«Да, мне д<code><strong>о</strong></code>роги стали слишком…»</p>Да, мне дороги стали слишкомЭти белые вечера.Значит, мне наступила крышка.Что же делать? Пора.После каждой встречи сильнееТо, что годы пытались смять,От чего я брела, немея,И к чему вернулась опять.Не заваривай адское варево,Расхлебаешь его сама.И запомни, что после зарева —Непроглядная мертвая тьма.1954 год<p>«Протекали годы буйным золотом…»</p>Протекали годы буйным золотом,Рассыпались звонким серебром,И копейкой медною, расколотойВ мусоре лежали под столом.Годы бесконечные, мгновенные,Вы ушли, но не свалились с плеч.Вы теперь, как жемчуг, драгоценные,Но теперь мне поздно вас беречь…<p>Июль</p>Июль мой, красный, рыжий, гневный,Ты юн. Я с каждым днем старей.Испытываю зависть, ревностьЯ к вечной юности твоей.Ты месяц моего рожденья,Но мне ноябрь сейчас к лицу,Когда, как злое наважденье,Зима сквозь дождь ползет к крыльцу.Но и в осеннем непривольеЛиства пылает, как огни,И выпадают нам на долюТакие золотые дни,Что даже солнечной весноюБывает золото бледней.Хмелеет сердце, сладко ноетСреди таких осенних дней.
1954 год
<p>«Нам отпущено полной мерою…»</p>Нам отпущено полной мероюТо, что нужно для злого раба:Это серое, серое, серое —Небеса, и дожди, и судьба.Оттого-то, завидев горящееВ багрянеющем пьяном дыму,От желанья и страсти дрожащие,Мы бежим, забываясь, к нему.И пускаем над собственной крышеюЖарких, красных, лихих петухов.Пусть сгорает все нужное, лишнее —Хлеб последний, и дети, и кров.Запирались мы в срубах раскольничьихОт служителей дьявольской тьмыИ в чащобах глухих и бессолнечныхМы сжигались и пели псалмы.Вот я и убегаю от серогоРастревоженной жадной душой,Обуянная страшною вероюВ разрушенье, пожар и разбой.1954 год<p>«Игра опасных намеков…»</p>
