И вот мы почти на месте. Там, где содержатся крупные особи, зрители от обезьян отделены сначала крупной решеткой, потом проходом вдоль клеток, а потом мелкой сеткой от пола до потолка. Мы стоим у стеночки, метрах в четырех от клеток, а Света, поскольку деваться ей некуда, идет по проходу. В одной руке — одна банка, в другой руке — другая, под мышкой — журнал обходов.
Первой на ее пути была дама. Дама подползла к Свете, протянула длинную волосатую длань, взяла банку и стала пить, вытягивая губы трубочкой, если так можно назвать этот гобой.
Орангутан страшно разозлился за те несколько секунд, когда бабе уже дали, а его временно обделили. И стал плеваться в Светку. Она сначала прикрывалась журналом, потом ей это, видимо, надоело, и с криком: «Ах ты, сволочь валютная, зараза ФРГ-шная!!!» она ка-а-ак плюнет ему в морду. В ответ.
Что тут началось — содом и гоморра в одном флаконе. Джентльмен попытался выломать прутья клетки, орал не своим голосом, размахивал граблями, пытаясь снять с подружки скальп. И, самое интересное, он все время плевался. Сквозь зубы, как приблатненный подросток. Но, в отличие от подростка, делал он это с чрезвычайной меткостью.
Я уходила от оплевывания противолодочным зигзагом, а папа застыл на месте, поэтому только очки спасли его правый глаз.
Ну, я вам доложу, это действительно страшно. Во-первых, в дополнение к дебильной роже, которая маскирует природную сообразительность, это создание имеет невообразимой длины клыки. И вообще зубки у него — дай боже. И он это дай боже с удовольствием демонстрирует. Во-вторых, вес у него тоже не птичий. Вообще орангутаны доращивают свои габариты килограммов до 200. А наш был килограммов на 130, если, например, сравнить его с нашим литовским другом Таутвидасом. И, наблюдая за тем, как это создание (орангутан, а не Таутвидас) демонстрирует свое недовольство, понимаешь, насколько человек хрупок и беззащитен.
А еще в зоопарке, там же, в изоляторе, жил попугай. Большой нарядный красно-синий ара. Он сидел в уголке клетки, задумчиво полуприкрыв глаза и наклонив голову набок. Правда, иногда он возбуждался, разводил крылья в стороны, и изумленному взгляду наблюдателя открывались выщипанные догола грудь, ноги и внутренняя сторона крыльев. Было полное ощущение, что какой-то шутник приклеил перья к тушке по рупь семьдесят пять.
А потом Светка уволилась. И мы перестали ходить в зоопарк ночью. Да и днем ходим редко, тем более дырки нет.
Как меня занесло перед одним из экзаменов домой к однокласснице Оле — одному богу известно. Или забрать хотела какой конспект, или отдать — десятый класс уже заканчивался, и все мы усиленно готовились к выпускным экзаменам.
Оля появилась у нас только в девятом классе. Девятые классы были не во всех школах, поэтому на место «бесславно ушедших в техникумы и ПТУ» пришли из других школ те, кто был достоин получить полноценное очень среднее образование.
Некоторые товарищи тут же влились в коллектив, а некоторые, к каким принадлежала и Олечка, в коллектив, наоборот, вливаться не стали, а тихо-мирно доучивались свои два года.
Так вот, жила Оля с мамой, занимали они две комнаты в коммуналке — нормальной такой коммуналке с пятнадцатиметровым темным коридором, изогнутым на манер аппендикса, с высоченными потолками, где лепка смещалась к краю комнаты, потому что была разрублена напополам перегородкой, с кухней на четыре плиты — короче, знакомая нам картина.
Обстановка в комнатах была средняя — ну, как у всех — польская или чешская стенка, кресло-кровать, диван-книжка, полированный стол, ковер на стене. И вдруг — неожиданно — стеклянная горка с единственным предметом — шаром на полуметровой подставке, резным, из слоновой кости.
Я как увидела — так даже про конспект забыла. Тут мама Ольгина заходит (как ее звали, за давностью лет из памяти, конечно, выпало). «Что, любуешься? А хочешь, расскажу, откуда у меня такая красота?» Ну, конечно, я хотела. И ожидала, скорее всего, гангстерскую историю, потому что вещь-то музейная. Поди, подрезала маманя какую экспозицию.
Олина мама — прелестная маленькая женщина. Правильные черты лица, миниатюрная, всегда на каблуках и при маникюре. Потому что у нее ответственная должность — она высококлассный переводчик с китайского. И на него же. И работает на каких-то запредельно высоких переговорах.
А дальше будет рассказ от первого лица.
«Так вот, работала я на переговорах в Пекине. А после официальной части была намечена неофициальная. Банкет для руководства, так сказать. День тяжелый — все время на ногах, да еще и синхрон. А у нас, синхронистов, день переговоров иногда выливается в минус три килограмма веса. И ответственность такая — кошмарная, потому что высокие лица свои мысли выражают, а ты попробуй нюансы не передать — это же международный скандал может получиться.
