Вторым делом выпороли меня. Ремешком от моей шубки. Прямо по ватным штанам. Было не больно, врать не буду, но очень обидно. Объясните, за что? За что такая несправедливость? И пусть мне потом растолковывали сто раз, что я могла и не найти на своем пути того солдатика, и что нужно задействовать вертолет, чтобы доставить туда даже кусок стекла, поэтому стекло получается не просто золотое, а платиновое, — побуждения-то у меня были самые лучшие! Это был единственный раз в жизни, когда родители применили ко мне макаренковский метод. Зато вот мне уже за сорок, а я помню все это, как будто меня пороли вчера.
Теперь немного про часть. Я очень хорошо помню повара — меня отправляли к нему за хлебом. У повара был огромный нож, он потрясал им над головой и говорил:
— Вот сейчас я из тебя котлет наделаю! — Это он так шутил.
На самом деле был добрейшей души человек и всегда к моему приходу припасал что-нибудь вкусненькое.
А еще помню, как мы ходили в казарму в кино. Там натягивали простыню. Перед выходом из дома, если на улице было очень холодно, меня дополнительно, вместе с шубкой и валенками, заматывали в тюк из одеяла. Так и шли. А я ехала. Потом смотрели кино, сидя на солдатских койках, на которых кое-где спали пришедшие с дежурства солдаты.
Да, в части пытались содержать домашних животных и привезли туда на вертолете свинью. И даже приставили к ней солдатика, всей работой которого было кормить эту свинью и убирать за ней. Но солдатик оказался патологически ленив. Убирать он за свиньей не убирал, ну да и бог бы с ним, потому что дерьмо замерзало буквально на лету, но ведь и кормить он ее тоже забывал. Поэтому свинья сначала отрастила себе шубу. Потом похудела до состояния топ-модели, потом начала жрать уголь из угольной кучи. Естественно, топить парень тоже топил в свинарнике через раз, но уголь на сугрев свиньи выдавался регулярно.
Наконец несчастное животное не выдержало таких издевательств. В отчаянии «графиня, рыдая, бежала к пруду…», потом в изящном прыжке перепрыгнула полутораметровый забор и наметом скрылась в тундре.
Через какое-то время нашли ее череп. Остальное растащили песцы.
Темка богатейшая. Потому что собаки на Севере есть всегда. У нас жила Муха — черная лайка с белой грудкой. Очень умная, чистоплотная, вежливая и страшно кокетливая. Гордилась тем, что ее впускали не только в предбанник, но и в комнату. Строила глазки сразу двум кобелям, но не давала ни одному. В благодарность за то, что мама ее кормит, а также подбрасывает кое-что ухажерам, подкармливала и маму тоже. Вот представьте, выходит мама на крылечко, а там лемминговые трупики лежат ровными рядами — собаки позаботились.
(Справка. Лемминг — тундровый хомяк. Шустрый. Когда понимает, что хрен ему убежать от настигающей его собаки, падает на спину, со страшной скоростью шерудит над собой всеми лапами, скалит два здоровых передних зуба и верещит, как сигнализация у «мерседеса».)
Один из Мухиных ухажеров назывался Вулкан и был размером с хорошего пони. Появился он в части немного потрепанный, с обрывком веревки на шее. Подойти к себе не давал, во всяком случае, взрослым. Но лично у меня воспоминания другие. Когда я подросла, то стала рассказывать родителям, что в детстве очень расстраивалась, потому что залезала на Вулкана с табуреточки, но удержаться на нем было сложно, и проехать мне на нем удавалось максимум метра три. Родители в панике закрывали глаза и предпочитали мне не верить. Но мы-то знаем правду?
Там же я получила опыт первого ужаса. В часть приехали ненцы на собачьих упряжках. Продавать песцовые шкуры и поделки из шкур оленьих — шапки, тапочки, унты. Первое и самое стойкое мое впечатление — очень вонюче. То есть входит человек в комнату — дышать нечем. Нет, я понимаю, что они моются два раза в жизни — при рождении и после смерти, да и отправлять естественные надобности в тундре могут только через отверстия в меховых штанах, а малицу[1] если и снимают, то только верхнюю, в нижней так и спят, но вонь же несусветная. Причем она разукрашена позавчерашним перегаром.
Шкуры и вещи ненцы продавали не за деньги — на хрена в тундре деньги? Для расплаты нужно было иметь водку или спирт и консервы. Водка или спирт были только у моих родителей и у Таутвидаса, потому что остальные выпивали все сами. Таутвидасом звали офицера литовской национальности, с которым мой папенька играл в шахматы вместо принятия на грудь спиртных напитков. Та северная дружба оказалась настолько сильна, что длится уже (не пугайтесь) сорок лет. Потому что как же забудешь человека, с которым на пару гулял полярным летом по единственному в поселке деревянному настилу перед марширующей ротой солдат. Папенька с Таутвидасом были в домашних тапочках и шли походкой расслабленной, от бедра, а солдаты пели: «…Командиры впереди — солдаты в путь!»
