— Георгий Александрович, — слышу я, — у меня сидит господин Сакович (если не ошибаюсь в фамилии), это первый ревельский банкир… он хотел бы представиться вам… можете вы его принять… Ну, так он идет сейчас к вам.
И ко мне входит этот «первый банкир». Это избитый, как пятиалтынный, тип биржевого зайца, молотящего на обухе рожь. Он представляется и сейчас же начинает уверять меня в своей значимости, в своем влиянии на бирже, во всех банках…
— Мы с Исидором Эммануиловичем в самых лучших отношениях, — рекомендуется он. — Чуть что, и я весь к услугам Исидора Эммануиловича, — подчеркивает он. — Надеюсь, и с вами мы будем друзьями…
Он говорит, а я слушаю и гляжу на него, на его лицо, в его глаза, и мне вспоминается мой любимый Салтыков с его злыми характеристиками: «…на одной щеке следы только что полученной пощечины, а на другой завтра будут таковые же…»
— Так я надеюсь, Георгий Александрович, что вы не обойдете меня с вашими банковыми поручениями… Только позвоните, и я у вас…
— Как называется ваш банк? — спрашиваю я.
Этот естественный вопрос его смущает, он начинает вертеться в своем кресле. Уверенный тон исчезает, и он отвечает мне с какими-то перебоями:
— У меня, видите ли, Георгий Александрович, у меня… собственно, банка нет… Я директор банка «Шелль и К°», директор разных других банков… Все, что вам угодно… все операции… по обмену валюты… наивыгоднейший курс… по выдачам авансов… аккредитивные операции… Извольте только обратиться ко мне… в пять минут все будет устроено…
— Значит, я могу обращаться к вам в банк «Шелль и К°»?
— Извольте видеть… лучше прямо ко мне… так мы всегда с Исидором Эммануиловичем делали… они позвонят мне… и через пять минут все готово… им на лучших условиях…
Впоследствии, когда я, нуждаясь в услугах банка, познакомился с банком Шелль, я узнал, что Сакович выдавал себя ложно за директора этого большого и солидного банка[65], что на самом деле он был лишь обыкновенным посредником, достававшим и предоставлявшим иногда этому банку клиентов, получая за это определенную комиссию… Конечно, нам, представлявшим собою крупного и желательного для всякого банка клиента, не было ни малейшей нужды в таких посредниках, наличность которых лишь удорожала операции… Зачем же Гуковский пользовался услугами Саковича? Ответ простой: он и Эрлангер получали от него в свою пользу тоже часть его комиссии…
В тот же день Гуковский представил мне и Линдмана. Я позволю себе в дополнение к тому, что я выше о нем говорил, заметить, что он, так же как и Сакович, произвел на меня впечатление (а по ознакомлении с делами, я увидел, что был прав) просто прожженного малого, готового на что угодно и «на все остальное»…
Приходили ко мне и еще некоторые поставщики, и все почти в унисон просили «не обходить», «быть милостивым» к ним и все без исключения уверяли меня в своей готовности «быть полезным в любом отношении»…
Приходил еще Гуковский, надоедал своими «советами», несколько раз грозил мне ранами и скорпионами своих доносов… Настаивал еще на том, чтобы я оставил у себя на службе Эрлангера, чтобы я приблизил к себе Биллинга… Я, отшучиваясь и смеясь над его наивностью, отказывался.
— Не смейтесь, Георгий Александрович, — сказал он наконец, — не смейтесь… Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела, хе-хе-хе!.. А кошечка — это я, хе-хе-хе!..
— Послушайте, Исидор Эммануилович, — ответил я серьезно, — неужели вам не надоело наседать на меня со всеми этими вопросами? Неужели вы не видите, что ваши угрозы на меня не действуют, что я не боюсь вас…
— Не боитесь? — прищурив свои гнойные глазки, спросил он. — Ой, боитесь… хе-хе-хе!.. И вы увидите, что я вас и погублю… хе-хе!.. А что касается Эрлангера, я больше не настаиваю. Я его спас от ВЧК, и у него заграничный паспорт готов… да, готов… я не боюсь и говорю вам: я сам устроил ему это дело, и он вольная птица. Послезавтра пароход «Калевипоэг» уходит в Стокгольм, и он с ним уедет…
И действительно, в указанный день вся эта почтенная компания, т. е. Эрлангер с женой и Биллинг, уехали на пароходе «Калевипоэг» в Стокгольм, освободив ту квартиру, которую снимал и меблировал для них на казенный счет Гуковский…
Худо ли, хорошо ли, но этот гнилой зуб был вырван… И в тот же вечер Гуковский напился до положения риз. Вернувшись домой лишь около пяти часов утра и пьяно и гадко ругая меня за глаза, он кричал курьерам свирепые угрозы по моему адресу.
— Это я с горя, — кричал он, — но Соломон меня попомнит! (Непечатная ругань.)
Так почтил Гуковский день отъезда Эрлангера, который, по слухам, «заработал» в Ревеле около двух миллионов шведских крон и занялся не то в Швеции, не то в Германии коммерцией… Гуковский раздобыл ему за бешеные деньги очень хороший фальшивый паспорт, и он живет под вымышленным именем…
