— Хотя мне и было очень неприятно вступать в такую, в сущности, мошенническую сделку, — продолжал Т-н, — но ничего не поделаешь. Я согласился. Он потребовал от меня письменное обязательство, что одновременно с подписанием договора я внесу в парижский банк «Креди Лиона» 150 000 германских марок в распоряжение госпожи Ш. — это его жена, с которой он фиктивно развелся в России, чтобы она, восстановив таким образом свое французское гражданство, могла вместе с детьми выехать из России… Я выдал это обязательство. И вот он начал работать в моих интересах. Переговорив с другими претендентами, он добился того, что все они предложили цены выше предложенной мной, по его же указанию. И все время он руководил мною. Я писал вам письма под его диктовку, он держал меня в курсе получавшихся вами понуждений скорее заказать бертолетовую соль…
Далее на мои вопросы относительно других мошенничеств В. он сообщил мне, что тому не везло, что я разрушал сплетаемые им махинации.
— Вот вы помните, Георгий Александрович, — сказал он, — к вам приезжал проживший здесь несколько недель француз Г., представитель «Патэ». У вас было требование из Москвы на полтора миллиона метров сырой кинематографической пленки. Он предложил и мне некоторое участие в этом деле. Я согласился. И он стал ходить к вам. Вы не давали настоящей цены, то есть той цены, о которой В. с ним условился… Так вот этот Г. выдал письменное обязательство В. в том, что в случае, если тот устроит ему этот заказ на полтора миллиона метров пленки, «Патэ» внесет в тот же «Креди Лионэ» и на имя той же мадам Ш. по десяти сантимов с метра, а всего 150 000 франков…
Он рассказал мне еще о некоторых проделках В., и у меня не оставалось больше сомнений.
— Хорошо, — сказал я в заключение, — теперь вернемся к вопросу о бертолетовой соли. Раз теперь уже установлено, что вы были готовы дать В. взятку в 150 000 марок и даже, в сущности, больше, так вот я вас спрашиваю, по какой цене вы можете поставить, как условлено, в двухнедельный срок все 2000 тонн?
— Я могу скинуть эти 10 %,— ответил он.
— Нет, меня это не удовлетворяет.
Мы начали торговаться, и в конце концов он согласился скинуть с цены, кроме этих 10 %, еще пять или шесть процентов (точно не помню). Мы тут же вчерне все это оформили. Я пригласил Левашкевича и поручил ему составить договор.
Когда это дело было закончено, я вызвал Маковецкого и, передав ему приказ об увольнении В., распорядился тотчас же пустить его в ход.
— А кому В. должен сдать дела? — спросил меня Маковецкий.
— Вот в том и дело — кому? — спросил я в свою очередь. — А что если бы вы взяли на себя этот отдел?
— Я?! — почти с ужасом переспросил Маковецкий. — Ради Бога, Георгий Александрович, увольте меня от этого… Я не справлюсь… Простите, но разрешите отказаться…
— Ну, да я не хочу вас заставлять, Ипполит Николаевич, — сказал я. — Но посоветуйте, кого назначить?
— А почему бы вам не назначить Юзбашева? — предложил Маковецкий. — Ведь он все равно зря болтается… Право, возьмите его на затычку… Вы все равно не дадите ему самостоятельной роли…
Я должен остановиться ненадолго на этом кандидате, потому что он впоследствии был назначен торгпредом в Ригу. Павел Артемьевич Юзбашев был инженером путей сообщения, человек лет около 40, старый большевик. Я мельком встречал его еще в Москве, где он состоял, или, вернее, числился, заместителем Рыкова по должности председателя Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной армии. Он иногда являлся ко мне с поручениями от Рыкова. Неумный, но хитрый, он был себе на уме и большой хвастун. Ничтожный характер даваемых ему поручений, для исполнения которых годился простой служащий, ясно говорил о том, что Рыков не дает ему никакой роли и не знает, куда его ткнуть. Потом он как-то внезапно исчез из Москвы. Я им не интересовался. Но злой рок уготовил мне еще встречу с ним.
По дороге в Ревель я остановился в Петербурге. С моим вагоном вышло небольшое недоразумение, которое разрешить мог только политический комиссар ж.д., к которому я и должен был обратиться. Комиссаром оказался Юзбашев. Он был сперва очень важен, но, узнав о моем назначении, переменил тон, забегал, исполнил все, что мне было нужно, и взял с меня обещание, что по окончании моих дел в городе я приду к нему вечером на чашку чаю. Когда я пришел, он встретил меня как лучшего друга. Он представил меня своей жене и чуть не силком заставил меня ужинать, причем подчеркнул, что этот ужин был «специально» для меня приготовлен. И вот, угощая меня, он обратился ко мне с просьбой взять его к себе на службу на какую угодно должность. Он жаловался на свое положение. Конечно, эта просьба, предъявленная при такой обстановке, не могла не произвести на меня тяжелого впечатления. Тем не менее я ему ничего определенного не обещал.
— Мне трудно вам что-нибудь обещать, Павел Артемьевич, — сказал я, — так как у меня дело чисто коммерческое, вы же с коммерцией совершенно незнакомы…
