— Значит, вы не вызывали врача из поликлиники? — удивленно спрашивает Надя.
— Вызывали, — дама очаровательно улыбается. — Алексею Петровичу необходим бюллетень. Надеюсь, вам уже доверяют выписку больничных листов?
— Доверяют, — растерянно кивает Надя.
— Вот и чудненько.
Поднявшись, дама подошла к своему туалету, сдвинула с его края флаконы и баночки.
— Здесь вам будет удобно. Три дня нас вполне устроят.
Невольно поднявшись вслед за ней, Надя приблизилась к туалетному столику. Дама придвинула ей кресло. Из большого хрустального бокала дама вынула авторучку.
— Прошу вас. Это перо я привезла из Парижа. Боже ты мой, какая это была сказочная поездка!..
Ошеломленная стремительным, напористым щебетаньем дамы, Надя опустилась в кресло; не в силах оторвать взгляда от нее — как кролик от удава, — Надя на ощупь вынимает из своего портфеля бланк бюллетеня.
— Да, забыла вам сказать диагноз профессора Любимова — колит. Кажется, деточка, это следует писать по-латыни… Вероятно, вы уже проходили колит?
Парижским пером Надя заполняет бюллетень. Дама нависла над ее плечом.
Выйдя из квартиры и уже спустившись на несколько ступенек по этой шикарной лестнице, Надя вдруг взбежала обратно к запертым двустворчатым дверям — лицо у нее раздосадованно-решительное, — она протянула было руку к звонку и все-таки не позвонила. Ударив кулаком по дверному плинтусу, в злости на себя прикусив губу, она медленно пошла вниз.
Мчится по улице бойкий «москвичок» неотложки. За баранкой — грузный, сонный шофер. Рядом с ним Надя Лузина. На коленях ее докторский чемоданчик. Надя раскладывает на чемоданчике карточки вызовов.
Шофер покосился на нее.
— Сколько осталось?
— Пять.
— Обедать пора.
— Семен Петрович, миленький, хотите, я вам дам бублик? Очень вкусный бублик. С маком.
Сует ему надкусанный бублик.
Мчится дальше «москвичок».
И вот уже у постели больного сидит Надя; докторский чемоданчик подле ее ног. Больной неподвижен, на его бледном лице пот. Он лежит в пиджаке, башмаки торопливо сняты, они брошены как попало. Галстук на шее сдвинут, воротник расстегнут. Глаза больного закрыты. Ему лет за шестьдесят, а может, это только сейчас кажется так.
Высокая худая женщина растерянно стоит в ногах больного мужа: через ее плечо перекинуто кухонное полотенце, концом которого она трет и трет уже давно сухую тарелку.
Женщина смотрит на Надю с такой надеждой и верой, что Наде даже как-то не по себе. Вид больного ей не нравится. К осмотру она еще не приступила, только вынула из кармана халата стетоскоп.
— Когда это случилось? — спрашивает Надя. Взволнованная женщина отвечает подробно:
— Я стояла на кухне, мыла посуду, и вдруг — звонок… У Кости, конечно, есть свои ключи, а по вторникам у них в школе педсовет, значит, раньше пяти я его и не ждала домой…
— Варя, это доктору неинтересно, — раздается тихий голос больного.
— Открываю дверь — представляете себе! — Костю вносят двое незнакомых молодых людей!..
— Не вносят, Варя… Они меня только поддерживали. Я бы и сам дошел…
Надя наклоняется к нему:
— Что вы почувствовали, когда вам стало плохо?
— Замутило. Закружилась голова. И в глазах задвоилось… Мне и один-то наш завуч осточертел до смерти, а тут смотрю на него — двое…
— А сейчас? — Она вынула из чемодана прибор для измерения давления.
— Немножко получше.
Нажимая грушу прибора, Надя следит за шкалой, и по ее лицу видно, что давление высокое.
— Вероятно, понервничали на уроке? Он отрицательно качает головой.
— На уроках я спокоен…
— С детьми трудно, — говорит Надя, особо не задумываясь, лишь бы отвлечь больного от его тягостного состояния.
— С детьми легко. Со взрослыми трудно… Особенно если они кретины… Варя, положи тарелку, она уже сухая…
— В больницу я его не отдам, — выпаливает она. Надя вынула из кармана карточку больного, заглянула в нее.
— Все будет хорошо, Константин Иванович. У вас немножко подскочило давление. Главное сейчас — покой. Абсолютный покой.
— Покой и воля… — прошептал больной.
— Что? — наклонилась к его губам Надя.
— На свете счастья нет, но есть покой и воля, — ясно произнес он.
Надя растерянно смотрит на него: может, он бредит?
— Это стихи Пушкина, — неожиданно громким голосом говорит больной учитель; сознание его, действительно, то и дело смещается. — Прошу выучить их к следующему уроку.
— Хорошо, — кивает Надя. — Я выучу.
По улицам шныряет «москвичок» неотложки. Кажется, что даже он изнемог. Рядом с шофером — Надя. На ее докторском чемоданчике всего одна карточка.
Шофер покосился на эту карточку.
— Глафира? — спрашивает он.
— Глафира Васильевна, — кивает Надя.
— От баба! — кряхтит шофер. — Дня не проходит, чтоб не трезвонила в неотложку…
«Москвичок» въезжает во двор старого дома. Когда Надя вышла из машины, шофер высунулся в дверцу и крикнул вслед:
— Вколите ей два кубика, и все!..
Оплывшая старуха открывает Наде дверь. Поверх ночной рубахи накинут на плечи старухи мятый ситцевый халат. Она дышит астматически, со свистом. Вслед за ней идет Надя по длинному коридору коммунальной квартиры.
