— Успела все-таки наврать, — смеется Надя. Они садятся за стол, едят.
— Тебе нравится, как я причесана?
— Отлично.
— А ты заметил, что я в новых туфлях?
— Конечно заметил. Отличные туфли.
— Женькины. И прическа Женькина.
— Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Чтоб ты не воображал.
Они едят. Сережа Кумысников — человек уверенный, но сейчас он несколько смущен Надиной прямотой.
— Хочешь вина? — спрашивает Надя и, не дождавшись ответа, вскакивает и достает из шкафа бутылку. — Портвейн. Женя велела, чтоб я устроила нам праздник. Выпьем. Ты догадался, что она нарочно оставила нас вдвоем?
— Я об этом не думал, — он улыбнулся. — Ты уж слишком старательно повторяешь все, чему тебя научила Женя.
Надя спросила:
— Сережа, тебе жалко больных, которых ты оперируешь?
— Я пока еще не оперировал, а только ассистировал на операциях.
— Ну, все равно, жалко?
— В общем, конечно. Но я думаю, что настоящий, талантливый хирург руководствуется не столько жалостью, сколько желанием сделать грамотную, удачную операцию.
— Когда я впервые попала в анатомичку, — говорит Надя, она уже немножко опьянела, — я не спала потом всю ночь… Я думала: лежит передо мной на холодном мраморном столе труп неизвестного человека. Никому не известного. И никому не нужного, прожившего настолько одинокую жизнь, что его даже некому похоронить.
— А на ком, по-твоему, надо учиться анатомии? — спрашивает Сергей.
— Не знаю. Ничегошеньки я не знаю… Расскажи мне что-нибудь.
— Из какой области?
— Почему люди боятся быть добрыми? Я никогда не слышала, чтобы, говоря о ком-нибудь, сказали просто: он добрый человек… Говорят — умный, говорят — мужественный, талантливый, энергичный…
Кумысников пожал плечами.
— Доброта — абстрактное понятие. Важно ведь, на кого она распространяется.
— Боже мой, какой ты правильный человек, Сереженька! И все мне в тебе ужасно не нравится…
— Надька, ты пьяна, — серьезно говорит Кумысников. — Плетешь какую-то ерундовину.
Надя поднялась.
— Иди домой, Сережа. Спасибо, что навестил. Жене я скажу, что мы целовались, иначе она рассердится.
Кумысников делает шаг к ней.
— А я и вправду могу поцеловать тебя…
— Неохота, Сережа. Иди. Он вышел.
Надя сперва начала убирать со стола, потом подошла к зеркалу, посмотрелась в него и сказала:
— До чего ж ты некрасивая, Надька!..
Огромная аудитория, раскинувшаяся высоким амфитеатром. Она так велика и так округлена, что ее не охватить одним взглядом. Где-то внизу, в центре аудитории, — кафедра, кажущаяся игрушечно-маленькой, если смотреть на нее сверху, из последних рядов, расположенных под потолком.
На этой кафедре едва различима тоненькая фигурка в белом докторском халате и белой шапочке.
Сотни юношей и девушек, празднично одетых и насвежо причесанных, до краев заполнили чашу аудитории. Сперва здесь стелется нестройный гул голосов — молодые люди еще только уселись на свои места.
Откуда-то снизу раздается в микрофон голос ректора:
— Вынести знамена!
И тотчас — тишина.
По ступенькам проходов аудитории, снизу вверх, со знаменами в руках поднимаются девушки и юноши, одетые в форму строительных студенческих отрядов. И тот же голос произносит:
— К принятию присяги приготовиться!
По всему гигантскому полукружию амфитеатра застучали откидные сиденья стульев — молодые люди встают. Они делают это не по-солдатски слитно, а неумело, вразнобой. Все взгляды устремлены вниз, к центру.
Очевидно, именно поэтому никто не замечает, что в дальнем ряду под потолком, у самой стены, так и не поднявшись, прикорнула Надя Лузина. Одетая в свою лучшую кофточку и юбку, непривычно завитая, она привалилась плечом к стене и сладко спит — сон сморил ее после очередного суточного дежурства.
А на кафедре, с побледневшим от волнения лицом, стоит в докторском халате и шапочке Сережа Кумысников. Он напряжен, скулы плотно сжаты, и, хотя глаза его направлены на застывших в молчании однокурсников, вряд ли он различает сейчас их лица. Голос его негромок, но в аудитории так пронзительно тихо, что его слышат все:
— Получая высокое звание врача и приступая к врачебной деятельности, я торжественно клянусь… — медленно произносит он.
— Клянусь! — это уже голос Тони, она стоит в том самом дальнем ряду под потолком, где за несколько стульев от нее спит Надя.
— Клянусь! — истово произносит Женя, вцепившись пальцами в кончики нового шарфика.
Держа руки по швам, как и положено мужчине во время присяги, Сережа Кумысников продолжает:
— Клянусь относиться к больному с любовью, вниманьем и заботой. Стремиться по первому зову оказать ему необходимую помощь. Хранить врачебную тайну…
На стене, позади кафедры, два полотнища. На них написано:
«Где есть любовь к людям, там будет и любовь к врачебному искусству». Гиппократ.
«Спешите делать добро». Доктор Ф. Гааз.
Все так же, привалившись плечом к стене, спит Надя. Краем глаза Тоня уже заметила это и пытается хоть как-нибудь, через соседей по стульям, разбудить подругу.
— С ума сошла, Надька! — шепчет она.
