Этот оклик словно развязывает узел. Люди вмиг рассыпаются, разбредаются в разные стороны, идут по мостовой и по тротуарам, ныряют в проулки.
Гарольд Форбс оборачивается, и в ту же секунду Уолтер Бишоп захлопывает дверь.
– Подошли к самому краю, – говорит Эрик Лэмб. – Я уж забеспокоился.
– Забеспокоился? Да ведь он забрал чужого ребенка, Эрик. Украл ребенка, черт побери! – Гарольд оборачивается на дверь.
– Хорошо хоть полиция быстро приехала, а то бы без беды не обошлось, – продолжает Эрик.
Гарольд отходит и снова оборачивается.
– До поры до времени, – грозит он.
– Хочу съездить в больницу. – Я сказала это отцу и матери, сказала миссис Мортон, повторяла то же самое каждую ночь в темноте, когда лежала в постели и пыталась заснуть.
Но они не отвечали. Просто улыбались или пожимали плечами, точно я сказала нечто совсем несуразное. Иногда пытались отвлечь меня конфетами или журналами. А отец всякий раз, когда говорил, начинал фразу с «давайте».
«Давайте посмотрим телевизор.
Давайте пойдем гулять в парк.
Давайте сыграем в «Монополию». Заодно и меня научишь, Грейс».
Но мне совсем не хотелось принимать предложения, что начинались с «давайте». Мне больше всего на свете хотелось увидеть Тилли.
Мама ходила по комнатам, пыталась скрыть тревогу. Пыталась спрятать ее за широко раскрытыми блестящими глазами и улыбкой, такой натянутой и фальшивой, что мне казалось: ни за что и никогда больше не поверю этой ее улыбке.
Часто заходила миссис Мортон. Сидела на кухне с родителями, пила чай с печеньем. Уж не знаю, почему я не замечала этого раньше, но теперь миссис Мортон казалась мне совсем старенькой. Возможно, прежде я была слишком увлечена чаем, или чтением книги, или больше смотрела телевизор, а не изучала ее, но теперь я видела, как сильно она изменилась. Лицо сплошь испещряли мелкие морщинки, и еще челюсть как-то странно смещалась, когда она жевала.
И вот я решила восстать против всех, когда в один прекрасный день они сидели на кухне и тихо перешептывались за столом.
Я встала в дверях, и шепот тотчас смолк. Мама нацепила фальшивую улыбку, миссис Мортон никак не удавалось изгнать из взгляда грусть.
– Я хочу поехать в больницу, – сообщила я.
Отец поднялся со своего места.
– Давай-ка лучше угостим тебя чем-нибудь вкусненьким, а? Хочешь сладкого заварного крема? Или, может, чипсов?
– Я хочу поехать в больницу, – повторила я.
Отец сел.
– Больница – не самое подходящее место для детей. – Теперь мама улыбалась уже во весь рот.
– Но Тилли там, – возразила я. – А Тилли ребенок.
Отец всем телом подался вперед.
– Тилли очень плохо себя чувствует, Грейс. И будет лежать в больнице, пока ей не станет лучше.
Я заметила, как отец с матерью переглянулись.
– Но она и прежде лежала в больнице, – сказала я. – И нянечки вплетали ей в волосы блестящие ленточки. И ей стало лучше. – Я почувствовала, что к горлу подступил ком, а на глаза навернулись слезы. – И она вернулась домой.
– Думаю, пусть уж лучше за ней приглядывают врачи и медсестры. – Мама тщательно взвешивала каждое слово. – Они должны выяснить, что с ней такое.
– У нее что-то не так с кровью. – Я поняла, что повысила голос, поскольку Ремингтон подошел и сел у моих ног. – Мы должны пойти и сказать им. Возможно, врачи и медсестры этого еще не поняли.
– Им это известно, Грейс, – вступила миссис Мортон. – Как раз и стараются понять, как с этим справиться.
Я смотрела на эту троицу, они смотрели на меня. Непроницаемая стена.
– Я поеду в больницу. Тилли мой друг, и у меня есть для нее подарок. Когда друг попадает в больницу, человек просто обязан навестить его.
Миссис Мортон осторожно опустила чашку на блюдце и посмотрела на моих родителей.
– Мне кажется, – начала она, – иногда детям все же надо разрешать видеться и общаться наедине. Иначе они могут заполнить эти провалы бог знает чем.
Отец кивнул и посмотрел на маму.
Теперь все мы трое смотрели на маму.
– Ладно, – чуть помедлив, сказала она. – Не обращайте на меня внимания. Делайте, что считаете нужным.
– Вот и хорошо, – сказал отец. – Мы едем.
Мама была разочарована. Привыкла к тому, что последнее слово всегда остается за ней.
– Почта! – Кейти кинул на колени Шейле пачку писем, и его велосипед тут же скрылся за углом гаража.
– Господи боже, Кейти! – Шейла открыла глаза и выпрямилась в шезлонге. – Так и сердечный приступ получить недолго.
Одно из писем было весьма необычное – в белом конверте, а адрес напечатан на машинке. Она сразу выхватила его из пачки, остальные коричневые конверты посыпались на траву. Брайан наклонился, стал их подбирать.
– Не трудись, Брайан, – заметила Шейла. – Если и затеряются счета из электрической компании, за ними не заржавеет, они тут же пришлют новые.
Она посмотрела на пустующие шезлонги.
– Тихо-то как, правда?
Брайан уселся на свое место.
– Гарольд ушел. Говорит, что больше не уверен, что это Иисус. Говорит, что все мы только сами себе голову морочим.
Шейла покосилась на Иисуса, прищурилась.
