Свет горит здесь постоянно, и мы не знаем, когда наступает день, когда приходит ночь. Когда в доме начинается движение, - значит, наступил день. Мы не торопимся вставать, лучше еще немного поспать, - скоротать день. И только, когда Фелек стучит в дверцу печки, давая нам знать, что настало время завтрака, мы одеваемся и выходим на несколько минут в комнату, умываемся - и потом вновь возвращаемся в тайник.
Надо протянуть как-то день: мы читаем, пишем, беседуем шепотом и только по-польски - и у стен есть уши. Сквозь стену, смежную с соседней квартирой, до нас уже несколько раз доносился чьей-то шепот. Видно, и там прячутся "котята" (так называли шантажисты прячущихся евреев). Но для нас это еще одно предупреждение - надо быть осторожнее.
О том, что наступил вечер, мы узнаем, когда до нас со двора долетает "вечерний звон": соседи собираются на вечернюю молитву. Во время войны поляки в Варшаве стали религиознее. Почти в каждом дворе есть теперь часовенка, где в сумерки молятся при горящих свечах, поют религиозные гимны. Когда наше чуткое ухо улавливает звуки этой религиозной церемонии, мы знаем: еще немного - и мы сможем выйти на несколько часов, расправить кости. Но часы эти проходят быстро. Пока мы успеваем пройтись разок-другой по комнате, умыться и т.п. как уже надо возвращаться в темноту и нетерпеливо ждать, когда со двора донесутся звуки молитв, предвещающие, что близок час "освобождения".
15.7.1943
Недавно появился у нас Лейзер Левин со своим 11-летним сыном и золовкой. Он ушел из деревни Ломянки, где жил у родственника Кайщака, потому, что больше не мог оставаться одиноким, оторванным от друзей, от еврейского подполья.
Ему повезло: если бы он оставался в Ломянках, то, наверняка, попал бы к немцам в лапы. Через несколько дней после его ухода в село пришли из Вишковского леса, где стоял партизанский отряд Еврейской Боевой Организации, наши связные Давид Новодворский и Ривка Пасманик, посланные с заданием к Кайщаку.
В поисках дома Кайщака они случайно попали к "фольксдойче", и пока он показывал им дорогу к нашему другу, его жена побежала за немцами.
Почуяв неладное, Кайщак немедленно покинул село и велел ребятам бежать. Но, выйдя из его дома, они наткнулись на немцев и были застрелены на месте.
Немцы прочесали все село: не прячутся ли где-нибудь евреи.
Кайщак добрался до Варшавы, и наше подполье сейчас заботится о нем.
С приходом Лейзера с семьей в нашем тайнике стало еще теснее. Но он влил свежую струю в "политическую жизнь" нашей "малины". Усилился интерес к тому, что происходит во всем мире и к положению на разных фронтах. Мы толкуем сейчас о том, когда, наконец, откроют второй фронт. Разумеется, возникают разногласия. Одни говорят, что союзники высадят войска на берегу Ламанша, ибо это ближе всего к английским базам. Другие отвергают это предположение: зачем союзникам бросаться на хорошо укрепленные позиции немцев, где сосредоточены крупные силы противника, если можно морем добраться до Гамбурга и высадиться в самом сердце вражеской территории.
На основании тех же аргументов третьи доказывают, что лучше высадиться в Дании или Норвегии. И тут на помощь приходит карта, висящая на стене в нашем укрытии. Каждый водит по ней пальцем, доказывая: его версия самая логичная, с военной, политической и географической точки зрения. Похоже, что у нас тут "генеральный штаб", где решаются судьбы войны.
Мы спорим о еще не открывшемся втором фронте, а тем временем Красная Армия продвигается вперед - и это может спасти нас. Когда мы ищем на карте села и города, где Красная Армия ведет бои, мы чувствуем, что от успеха этих боев зависит наша свобода. И нам становится страшно, когда мы узнаем, что Красная Армия стоит на месте или отступила.
Мы с нетерпением ждем каждое утро газет. В них, этих печатных буквах, пророчество о нашей судьбе, которую не сравнить с судьбой других народов. Мы жадно впитываем в себя каждое слово, читаем и между строк. Очень немногие реагируют на происходящее на поле битвы так чутко, как мы - евреи, сидящие в укрытиях. Как узники в тюрьме, мы ждем, что кто-то извне разобьет наши оковы. И только одна мысль в голове: доживем ли мы до этого дня?
13.8.1943.
Мы все в укрытии слышим, что Тадек, сын Фелека, прибежал домой запыхавшись. Спросил, где отец, и побежал к нему в комнату. Что-то шепчет ему. Мы поняли: плохо дело. Фелек подошел к дверцам печки и тихо сказал, что агенты полиции во дворе.
Мы уселись, насколько это можно было, поудобнее, чтобы не пришлось менять положение. Погасили свет. Молчим. Только слышно биение наших сердец в тишине. Темнота ослепляет нас. В глазах стоят зеленые точечки, мелькают огненные круги. Каждый как бы попал в сеть к себе самому, сосредоточился в темноте на мыслях о случившемся. Ясно, что не в нас тут дело: нас бы искали немцы, а не польские полицаи, и не среди бела дня, а ночью. Да чем черт не шутит... невзначай и мы можем попасться.