Мы устроили маленькое совещание из трех человек. Может, погибнем ребята, но за это нас не упрекнут. В конце концов, не известно, как придется погибнуть, может быть, в городе после ресторана, все бывает... Тогда это будет чистый проигрыш. А тут дело верное - и если жизнь, и если смерть. Вдруг нам весело стало (может быть, стыдно так говорить спасателю, но я говорю правду), весело оттого, что какая-то необычная свобода рисковать открылась в нашей жизни. Все, что не дозволено в спортивных восхождениях, нам теперь разрешалось, как на войне. Но я думаю, что весело стало вот почему: вдруг уж очень точно совпало настроение у нас троих, у каждого из нас троих. Так иногда бывает, если совсем одновременно скажут люди одно и то же слово - и засмеются.
Мы двинулись вперед, и ничего уже не существовало, кроме движения. Мы были одни в целом мире и наша цель. Да и мира уже никакого не было, кроме пурги. А потом пурга ушла, и все пространство залил туман. В тумане тревога населяет душу. Не знаю и почему. Нужно бороться с ней. Все время представлять себе, что видишь больше, чем на самом деле. Но если многое мы чувствовали странно в те часы, то это не значит, что мы плохо работали. Наоборот, мы были очень восприимчивыми и способными к правильным решениям. Надо было выявить такие места, в которые туристы могли спуститься живыми, но выйти оттуда не могли. Это было одно направление нашей мысли, второе - идти туда, куда ведут горы сами, завлекают, если им отдаться бездумно. Ведь те, которые потерялись, наверное, так и шли.
Через пять часов нас сразу потянуло в каньон. В нехороший такой каньон, куда должны были сойти сейчас лавины. Но мы туда пошли, потому что были уверены: они, пострадавшие, - там.
Шли мы быстро. Каждый час, каждые полчаса у тех, кого мы искали, могли кончиться силы нас ждать.
Нам было страшно идти в тот каньон. Умом я понимаю, что в такие моменты у иных может возникнуть злость на пострадавшего. Но сердцем я этого не приму. И ни у меня, ни у того, с кем я ходил на спасработы, не появлялось такого чувства. Почему я об этом заговорил? А вот почему. Мне иногда случалось услышать от людей со спасательными значками на груди (спасателями я их назвать не могу) такие слова: "Вот мы их найдем и поколотим, чтобы не лезли куда не надо". Я с таких людей значок спасателя своей рукой срывал, и счастье их бывало, если они при этом не вздумали сопротивляться. Я не стесняюсь об этом говорить, потому что тот, кто позволил себе угрожать потерпевшим, для меня вне закона.
Когда мы увидели в тот раз пострадавших - их палатка проявилась перед нами сквозь снегопад, - то почувствовали сразу, что они живы. Чтобы их не напугать, мы запели по-свански песню, которая называется "Лиле". Между прочим, эта песня у нас хорошо получалась. А нам вдруг закричали: "Кто такие?! Уходите! Зачем вы пришли в наш дом?!"
Они были невменяемы. Мы ничего не могли им объяснить. Тогда я сказал, что мы пришли в гости, как это позволяет кавказский обычай. Там было двое девушек и один парень. Парень не подпускал девушек к нашей еде и протягивал им два кусочка сахару, которые для них сохранял.
Мы уложили их всех в наши сухие спальные мешки. Но пострадавшие никак не могли там согреться. Тогда мы легли с ними, и грели их, и пели им сванские песни до утра. И к утру они поняли, что мы их спасатели.
На следующий день каждый. из нас нес одного человека на плечах по глубокому снегу. Это было очень тяжело, но у нас в тот день откуда-то появилось невероятное количество сил. Погода прояснилась, и над нами повис маленький вертолет. А нам, знаете, было даже жалко, что кончилась наша работа.
К спасенным мы приходили в больницу. Когда они видели нас, то радовались так, что плакали. Каждый раз они не хотели, чтобы мы уходили. Расставаясь, мы сказали, что всю жизнь будем принимать их у себя как друзей. Наверное, они постеснялись - до сих пор не написали и не пришли. Жаль, потому что из троих своих спасателей двоих они больше не увидят. Миша Кадербиевич умер в Сванетии в 1966 году, за три года до гибели Миши Хергиани.
О замечательных людях и альпинистах
В 1959 году я участвовал в рекордном первовосхождении на стену пика Ворошилова (Памир). Красивая, сложная, высотная стена. Руководил Виталий Михайлович Абалаков.
Он очень много сделал для советского альпинизма. Мы были горды, что нас ведет такой человек, и называли его Вождь.
