– Забавно. Только эту пьесу я и видела. – Я прочистила горло и убрала локон за ухо. – Так что, ты и вправду выучишь текст наизусть через три недели? Ты участвуешь в половине сцен пьесы.
– Текста много, – согласился он. – Но мне помогают.
– Да? – впервые он что-то упомянул о себе.
– Ага. Соседский парень помогает мне заучивать текст.
– Повезло.
– Ага, – ответил Айзек. – Мне очень повезло. – Он сделал еле заметный нажим на последнее слово, окрасив его горечью, но не настолько сильно, чтобы это вызвало вопросы.
Разговор снова потух. После нескольких мучительных мгновений я потянулась за сумкой.
– Я принесла сценарий. Не знаю точно, что мистер Форд… то есть, Марти, имел в виду, но мы можем сейчас порепетировать текст, если хочешь. Не хочу, чтобы ты зря потратил день.
Айзек скрестил руки на груди и откинулся назад на стуле.
– Почему ты все время извиняешься?
Я ощетинилась.
– Я не извиняюсь.
– Извиняешься.
– Ну, не то чтобы ты был очень рад находиться здесь, поэтому…
– Я рад, – ответил он. – То есть я же
Я сложила руки на груди и нагнулась через стол, глядя на него.
– Знаешь, было бы чертовски легче не думать, что ты здесь против своей воли, если бы ты не вел себя так, словно ты здесь против своей воли.
Он поджал губы.
– Я не любитель поболтать.
– Я это заметила, – ответила я. – Но мне нужно это задание, или как там его, чтобы поработать. Ты уже отлично умеешь играть, но я безумно боюсь. Мне пригодилась бы любая помощь.
Передние ножки его стула ударились о пол.
– Нет.
Я моргнула.
– Что?
– Тебе не нужна помощь. Я видел твое прослушивание. А бояться – неплохо.
– Почему?
– Потому что это значит, что тебе не все равно.
Я повернула кружку.
– Страх не похож на беспокойство. Скорее на опасность.
– Так и есть, – ответил Айзек. – Опасно показывать себя на сцене. Вырывать сердце и кидать зрителям. Что, если им не понравится то, что ты хочешь сказать? Что, если они не поймут? Или хуже, что, если им все равно? Смысл всей твоей жизни связан с искусством. Так что да, это чертовски опасно. И страшно.
Я взглянула на него поверх кружки, впитывая маленькие зерна знаний, так отчаянно необходимые мне.
– Ты не кажешься испуганным. Ты все время кажешься безумно уверенным в себе.
Он слегка улыбнулся.
– Это игра.
– Ты и раньше так говорил. На моем прослушивании.
– Я помню, – ответил он, вот только в этот раз короткий ответ не казался способом оборвать разговор, а скорее начать его.
– Ты также говорил, что я получу роль Офелии, – заметила я. – И ты оказался прав, потому что я приняла твой совет. Я рассказала историю.
Он кивнул.
– Только так и нужно делать.
Я снова вернулась к своему кофе, решив, что он чертовски прав. Пробежав пальцем по краю ручки кофейной кружки, я спросила:
– Так, раз мы здесь, могу я спросить… Это помогает?
– Что помогает?
– Игра. То есть для чего ты это делаешь? Испытать облегчение?
Он кивнул.
– Да. На некоторое время. Но всегда есть нечто большее. Так сказать, больше историй, которые нужно рассказать.
– Какова твоя история? – Как только слова сорвались с моих губ, я захотела забрать их обратно. Они слишком резко проникали в личное пространство.
А я не могла ответить тем же.
– Ну, – сказал он.
Я махнула руками.
– Нет, забудь, – я схватила кофе и сделала большой глоток, чтобы чем-то занять рот.
Он пожал плечами.
– Мы типа ради этого здесь, да? – Он поджал губы, а потом расслабился, словно не мог решить, дать ли волю словам. Длинные пальцы барабанили по палочке для размешивания кофе, а взгляд был направлен куда-то вдаль.
Возможно, он был похож на меня. Возможно, несмотря на всю браваду, отстраненность и безразличие, Айзек Пирс лишь хотел чего-то нормального. Посидеть за кофе и просто поговорить.
– Мама умерла, когда мне было восемь, – сказал он. – У нее случился удар. Она была слишком молода для удара, но… Произошла закупорка сосуда, о котором никто не знал. Она умерла мгновенно.
Под кожей медленно закопошился ужас.
«Он видел ее смерть? Пожалуйста, скажите, что не видел».
– Я был в школе, – продолжил он, словно читая мои мысли. – Когда я пошел в школу, у меня была мама, когда вернулся – уже нет.
– Мне так жаль.
Он улыбнулся, твердо и быстро. Он все крутил и крутил пальцами мою палочку для размешивания.
– Звучит драматично, но потерять маму так быстро – все равно что выбить воздух из легких на целый год. Сосем не понять, что произошло. Она не болела. В одно мгновение она была жива, совершенно здорова, а в следующее – ее уже нет. Это было так ужасно бессмысленно, – он пожал плечами, такое просто горькое принятие чего-то ужасного. – Поэтому я перестал разговаривать. Не видел в этом смысла.
– На целых полгода? – спросила я.
Он взглянул на меня, и его лицо посуровело.
– Ты слышала об этом, да?
Я откинулась назад.
– Ну… да. В школе.
Он махнул рукой.
– Все нормально. Обо мне ходят какие-то странные слухи. Папе нехорошо. Наверное, об этом ты тоже слышала.
Он заслужил честного ответа, поэтому я кивнула.
