Срединная Англия полностью

Потом эти строки не идут у меня из головы. „Девушка, что была жизнью“ — именно так я думаю об Анике. Я думаю о женщине, какой она сделается, когда покинет дом, оставит свою мать, этот город и воплотит свою мечту — мечту о свободе. Свободе жить, где хочется, быть там, где хочется, говорить на языках, которые она любит. Я думаю об этой красивой мусульманской девушке, дочери пакистанцев, как она живет в Севилье, или в Гранаде, или в Кордове и говорит на безупречном испанском, и я думаю, какое яркое будущее у нас впереди, если мы решим стать такими — людьми, более не связанными тесными тюремными оковами крови, или религии, или национальности. Для меня Аника — символ такого будущего. Но в то же время я не хочу обуживать ее, сводить к символу, потому что она — нечто гораздо более важное: она человек мыслящий, чувствующий, любящий человек, вольный свершать свой выбор, идти своим путем, никому не подотчетно. Как та девушка в стихотворении. Женщина, „что отражает свет дня крошечным зеркалом, что было красой ее безоблачного чела“».

Чарли отложил блокнот и снял очки. На последних словах речь у него замедлилась, голос дрогнул.

— Черт бы драл, Чарли, — проговорил Бенджамин, помолчав. — Это прекрасно. Я и не думал, что ты умеешь… в смысле, я не предполагал… Где ты выучился так писать?

Чарли пожал плечами:

— Я всегда много читал, наверное. С самого детства. А что, как думаешь, хорошо получилось?

— Думаю, это обалденно. Так проникновенно. Интересно, что бы она сказала, если бы прочла это?

— Вряд ли она когда-нибудь это прочтет.

— Ну, ты не против… ты не против, если я это помещу в книгу прямо вот так, как ты это написал?

Чарли улыбнулся.

— Нет, конечно, не против, дружище. Это все тебе. Делай с ним что хочешь.

Время шло к часу дня, и они пошли в кухню обедать. На выходных заезжала Лоис. После их расставания с Кристофером она слегка свихнулась на стряпне, а раз кухня у Бенджамина была гораздо просторнее ее оксфордской комнатенки, Лоис повадилась приезжать при любой возможности, холодильник и морозилка были забиты ее супами и вторыми блюдами. Бенжамин наполнил две плошки острой чечевицей и томатным супом и, пока отпиливал ломти хлеба с отрубями (также испеченного сестрой), спросил Чарли:

— И как у нее дела в университете?

— Очень хорошо, по-моему. Хорошие оценки по всему подряд. А следующий год у нее в Испании.

— Фантастика. А с искусством?

— Ага, она все еще занимается понемножку. Помогла с фреской или чем-то таким, для студсоюза. Думаю, это сохраняло ей рассудок, знаешь ли, пока она с матерью жила. Когда такой талант, он помогает со всяким другим, верно же? С гневом, с раздражением и прочим. Дает тебе отдушину. Мне такое нужно самому. Всяко лучше, чем колотить людей. Не то чтобы мерзавец не заслужил.

— Ты готов рассказать мне, что произошло?

— Давай сперва поедим, — предложил Чарли.

Они послушали сводку известий на «Радио Четыре». Главная новость — поездка президента Трампа по Азии, он уже добрался до Южной Кореи и ухитрился обойтись без всяких серьезных дипломатических инцидентов, хотя президент, как обычно, получал удовольствие от того, что вся мировая аудитория из-за него словно на острие бритвы, ждет, затаив дыхание, какой-нибудь расчетливой провокации или случайной оплошности, которая ввергнет весь белый свет в хаос. Через несколько секунд Бенджамин уже собрался переключиться на «Радио Три», но спохватился: нет, подумал он, такое позволил бы себе старый Бенджамин, до референдума, до выборов Доналда Трампа. Мир менялся, все крутилось неуправляемо, непредсказуемо, и было важно оставаться в курсе всех дел, иметь мнение. Минуту или две они с Чарли слушали в чутком молчании.

Наконец Бенджамин произнес:

— Не нравится мне Трамп, а тебе?

— Не-а, — отозвался Чарли. — На дух этого чувака не выношу.