Конечно, не каждый молодой рыцарь был способен стать Маршалом или дю Гекленом, но каждый должен был к этому стремиться. Это привело к тому, что рыцарская молодежь фактически занималась поисками приключений, пытаясь самореализоваться на войнах и турнирах, а если получится, то и обогатиться. А когда не было ни того ни другого, молодые люди ввязывались во всевозможные авантюры, не всегда разумные и законные.
Так что образ странствующего рыцаря, типичный для средневековых рыцарских романов, по-явился не на пустом месте: рыцарство действительно было очень мобильным. Достаточно посмотреть, откуда съезжались бойцы на тот или иной турнир – иногда приезжали буквально с другого конца Европы. А молодому человеку, только что надевшему рыцарские шпоры, и вовсе почти ничего другого и не оставалось, кроме как куда-то ехать и искать способы прославиться. Но и с этим все было не так просто.
«Средневековое общество, как светское, так и церковное, характеризовалось серией публичных ритуалов, которые неизменно влекли за собой изменение статуса участвующих в них мужчин и женщин, – пишет шотландский историк, доктор Уильям М. Эйрд. – В аристократических кругах проявления военной доблести сами по себе не были достаточным доказательством достижения зрелости». Поэтому публичная церемония посвящения как бы допускала молодого человека в боевое братство, но этот обряд не означал, что новоиспеченный рыцарь сразу обретает всю положенную ему мужественность. «От рыцарей ожидалось, что они будут действовать определенным образом, но было признано, что в пылу битвы они могут “вести себя не как взрослые мужчины”. Другими словами, “шевалье” все еще оставались “юношами”, пока не достигнут других необходимых качеств зрелости. Акты безрассудной храбрости также не делали мужчину мужчиной, поскольку они отнюдь не рассматривались как действия взрослых мужчин-воинов, а, как это ни парадоксально, были поводом для критики… Критика часто обрушивалась на молодых рыцарей, которые безрассудно бросались в бой, не прислушиваясь к мудрым советам старших. Сдержанность была добродетелью зрелого мужчины; нетерпение и безрассудство были недостатками юноши».
Неудивительно, что рыцарская молодежь была склонна сбиваться вместе и группироваться вокруг такого же молодого лидера, сына какой-нибудь очень высокопоставленной персоны.
Это было вполне логично – сын короля или крупного феодала, с одной стороны, конечно, обладал достаточно высоким статусом в силу происхождения, да и будущее его было обеспечено. Но, с другой стороны, он относился к числу той же рыцарской молодежи, то есть в глазах отца и всех опытных и тем более прославленных рыцарей был всего-навсего мальчишкой. И чтобы переломить такое отношение к себе, он должен был либо обзавестись соответствующими атрибутами взрослого человека, либо тоже совершить что-то особенное, после чего его вынуждены будут зауважать.
Упоминавшийся принц Генрих[22], сын Алиеноры Аквитанской, соратником которого был Уильям Маршал, решил этот вопрос с помощью участия в многочисленных турнирах. Он собрал группу молодых талантливых бойцов, они вместе кочевали с турнира на турнир, часто побеждали (для чего требовалась еще и разработка специальной стратегии), добывая таким образом славу и деньги. В итоге Генрих прославился как добрый и щедрый сюзерен, любой рыцарь был рад попасть в число его приближенных, так что у него начала складываться отличная «команда», которая могла бы поддержать его и в борьбе за власть, и в дальнейшем управлении страной. Но ранняя смерть прервала его блестящую карьеру.
Но тут надо учитывать, что отец Генриха, король Генрих II, сделал все, чтобы сын, несмотря на крайнюю молодость, быстро перестал считаться представителем «молодежи» и обрел нужный авторитет. Он и короновал его, формально объявив своим соправителем, и женил, и оплачивал его блестящую свиту, давая возможность проявлять королевскую щедрость.
Я не зря упомянула женитьбу – это важный момент. Как пишет Эйрд, «создание семьи как центра внимания военной свиты и как места выражения взрослой, то есть супружеской, сексуальности было непременным условием аристократического общества одиннадцатого века».
Рассказывая о другом английском принце, сыне Вильгельма Завоевателя, он объясняет: «Роберту необходимо было завести независимое домашнее хозяйство, чтобы занять положение полностью взрослого члена мужского пола в англо-нормандском аристократическом обществе. До тех пор, пока он не уедет от двора своего отца, он никогда не мог быть не кем иным, кроме как сыном своего отца и, таким образом, принадлежал к подчиненной маскулинности и был социально неполноценным».
