— То же самое говорил и другой ответственный сотрудник ЦК, — продолжала я, — но мне кажется, еще не все наши товарищи прониклись этим духом. ЦК требует серьезно пересматривать дела безвинно пострадавших, а мы тут пока одно дело спихнем — другое затянем. Особенно медленно решаются проблемы, которые возникли еще до культурной революции, — они у нас пока даже в повестке дня не стоят.
Он хмыкнул вместо ответа. Я так и не поняла, слушает он или читает, и продолжила:
— В газетах в последнее время обсуждается вопрос о практике как единственном критерии истины. Товарищи говорят, что это чрезвычайно важная дискуссия, она касается прошлой политической линии, всего, что должно проверяться практикой. Это значит, что мы должны взяться в первую очередь за некоторые типичные дела…
И тут он вдруг прервал мой монолог звучной зевотой:
— Который час? Ба, уже скоро одиннадцать.
Я чуть не подпрыгнула от огорчения. Говорила, говорила, а все впустую. Вероятно, он увидел, что я нервничаю, и, отложив книгу, снова усмехнулся.
— Что ты суетишься? Ведь пленум ЦК состоялся совсем недавно. Подождем, получим документы — куда ж нам высовываться без них. Может, те товарищи высказывали лишь частное мнение. К тому же во многих делах с налету не разберешься.
— Ну, документы имеются, — рубанула я, вставая, — например о пересмотре дел «правых элементов». Но у нас — никакого движения.
— Разве я не велел подготовить материал?
— Не смей говорить таким тоном. — Я уже была не в силах сдержаться. — У нас же серьезный разговор!
— Конечно!
— Мне известно, что в прошлом ты подверг чистке немало людей, — торопливо заговорила я. — Но потом и сам подвергался чистке, и тебе следует…
— Ого! — Его лицо мгновенно вытянулось. — Ты ставишь на одну доску период «банды четырех» и предыдущие кампании?! Я проводил чистку? Кого же это я вычистил? Я стоял на страже партийных принципов. Сейчас, когда «банда четырех» разоблачена, начинают ее преступления смешивать с историческими кампаниями, которые проводила партия в предыдущие семнадцать лет. Не лезь в эти чертовы дебаты, можно ли ответственному работнику столь наивно подходить к серьезным вопросам! М-да! Я проводил чистку? Во имя защиты партийных принципов, во имя защиты революционной линии председателя Мао и сегодня, и впредь мы будем проводить чистки. Внутрипартийная борьба никогда не прекратится, и нечему тут удивляться!
Он мерил комнату крупными шагами и, не позволяя мне вставить словечко, изрекал прописные истины, словно я была школьницей. В настоящий момент, считает он, существует опасная тенденция. Дело дошло до того, что кое-кто открыто критикует некоторые мнения инстанций. Не только люди вроде Чжоу Юйчжэнь, а и отдельные высокопоставленные работники позволяют себе неосмотрительные высказывания. Эти высказывания уже порождают ответную реакцию в обществе, вносят разброд в сознание людей, и в результате опять поднял голову правый уклон. А закончил он заявлением, что как и в первые семнадцать лет КНР, так и до сего дня он всегда и во всем был прав, и резко назвал бреднями мои утверждения, что-де он занимался чисткой!
Я не представляла, что он настолько выйдет из себя. Знала, что он умеет отстаивать свои взгляды, но не думала, что позволит себе обрушиться на последние указания ЦК. Да, в связи с делом Ло Цюня разразится грандиозная буря. Он не знает, что я сняла копию!
Прочитав мне нотацию, он повернулся и скрылся в ванной, не дожидаясь моих объяснений.
Я осталась одна в комнате, взволнованная, как в тот вечер после разговора с Чжоу Юйчжэнь. Смотрела на занавески и бледно-желтые полосы света на полу от уличных фонарей, вслушивалась в невнятную музыку, доносившуюся с улицы, и вспоминала, как Чжоу Юйчжэнь рисовала мне супружескую жизнь Ло Цюня и Цинлань. До чего разительный контраст!
— В чем дело? — Он вернулся и встал передо мной. — Отчего ты так встречаешь меня? — Присел рядом и заговорил тоном, который у него считался участливым: — Давно хочу тебя предостеречь: не принимай все близко к сердцу, ты же знаешь, что, когда тебя выдвинули на пост заместителя заведующего отделом, в инстанциях было немало сомнений. Ну-ну, не хмурь брови, твое дело — выполнять указания. Для всего есть я, разве это плохо?
«Для всего есть он?!» — вздрогнула я. Надо было возразить, но не успела я рта раскрыть, как он обнял меня.
Только для этого я и нужна была ему!
Вот и еще один день позади!
Сразу после возвращения У Яо отправился на бюро крайкома, а в нашем отделе все пошло по-старому: приходили на работу, растапливали печку, кипятили воду, говорили об ожидавшемся со дня на день коммюнике пленума ЦК, о возможных новых веяниях, обсуждали городские проблемы — снабжение, цены, а потом рассаживались по местам и занимались каждый своим делом.
А дело Ло Цюня, естественно, ожидало секретаря У.
Меня оно, однако, постоянно заботило. Трудно надеяться, что наш отдел решит этот вопрос. Точка зрения У Яо мне была хорошо известна, взгляды остальных товарищей тоже не были для меня секретом.
