В тот день я закрылась на ключ, собираясь подготовить черновик доклада, с которым хотела выйти прямо на первого секретаря крайкома. Теперь только его вмешательство могло уладить дело Ло Цюня, а у меня не было иного способа снять тяжесть с души, кроме как решить этот вопрос.
Если первый секретарь убедит У Яо, это и проблему решит, и предотвратит трещину в наших с У Яо отношениях. А первый секретарь, как мне было известно, не раз критиковал нас за консерватизм и застой, и сегодня, говорят, на бюро крайкома опять звучала такая же критика в адрес У Яо.
Я писала все утро. К обеду вернулся У Яо, злой невероятно, меня в упор не замечал. Он часто так смотрит, не видя никого, кроме себя. Я не обращала на это внимания и помалкивала.
Я писала в опустевшей канцелярии, порой задумчиво откладывая перо, проглядывала письмо Цинлань, надеясь, что оно подскажет нужные аргументы и доклад дойдет до сердца. Иногда рассеянно смотрела в окно. А за окном таял снег, капля за каплей падали с карниза крыши, струйками бежали по стеклу.
Я смотрела, думала — и писала, писала о горькой судьбе Ло Цюня, о его прямоте, его исследованиях, о том, как они живут сейчас с Цинлань. И вдруг откуда-то на бумагу упала капелька. Только тут до меня дошло, что я плачу.
В этот самый миг стукнула дверь.
Я поспешно вытерла глаза и подняла голову. Передо мной стоял У Яо и смотрел на меня в упор. Непроизвольно я поднялась — и еще не успела слова произнести, как он, не опуская глаз, резко спросил:
— Ты плакала тут?
— Нет, я…
— Ты плакала из-за Ло Цюня?
— Послушай, У…
— Да! Хорош заместитель заведующего отделом! — Он свирепо захлопнул дверь и приблизился ко мне.
— Что тебе надо?
— Я хочу спросить: ты воспользовалась моим отсутствием, чтобы выкопать дело Ло Цюня? Настраивала людей против меня, заявляя, будто я подверг его чистке?
— Да ведь его дело с самого начала…
— Он типичный правый! — крикнул У Яо, обрывая меня. — Выступал против партии, против председателя Мао, и из-за такого человека ты в угоду вашей прошлой связи предаешь партийные принципы, выкрадываешь документы из моего стола, снимаешь копии и, используя служебное положение, навязываешь подчиненным обсуждение. Как это называется?
— Не мели вздора, я же…
— Ах так, я мелю вздор? Ты решила, что в мое отсутствие можно пролезть в эту щелку? Мне все известно. И я еще рекомендовал тебя! А ты, оказывается, двадцать лет не можешь забыть его, ты… Спишь со мной, а в сердце антипартийный элемент. Как это следует понимать? Этакую дрянь защищаешь! Да пусть хоть все правые в Поднебесной исправятся, до него очередь не дойдет, это я, У Яо, тебе говорю!
Он все больше входил в раж, распалялся, махал руками перед моим лицом, брызгал слюной. Я, конечно, предполагала, что он будет против, но мне и в голову не приходило, что это до такой степени его взбесит. Я смотрела на его искаженное злобой лицо и не могла выдавить из себя ни слова. Мне бы спорить, отругать его, бросить ему, что он в долгу перед Ло Цюнем, а я стояла перед ним растрепанная, поносимая, униженная.
Я упала на стул, он продолжал что-то говорить, как вдруг в глаза ему бросился мой доклад, лежавший на столе. Он схватил его дрожащими руками, начал читать, но сразу же разорвал на мелкие клочки и швырнул мне в лицо, рявкнув:
— Так, значит, втайне готовишь доклад, все еще сочувствуешь этой погани, а ко мне…
Мне уже за сорок, но никто еще так не топтал меня, если, конечно, не вспоминать унижений от хунвэйбинов и цзаофаней. Я сидела, с ног до головы обсыпанная клочками бумаги, — и вдруг будто бомба взорвалась в мозгу: я потеряла сознание.
Не знаю, что он там еще нес, не помню, как очнулась, но увидела его склонившимся надо мной, и желудок словно вывернуло, меня стошнило. Он торопливо достал платок, чтобы вытереть мне губы. Я яростно оттолкнула его и зажала ладонью рот, сдерживая рыдания.
Он сел на стул напротив и испуганно отвернулся к окну.
Я обтерла лицо своим платком, с трудом поднялась, опрокинув стул, и хотела выйти, как вдруг он совершенно спокойно спросил:
— Куда это ты? — Не отвечая, неверными шагами я направилась к двери. Он встал и преградил мне путь. — Тебе сейчас нельзя уходить!
Я решила, что он боится, как бы люди не увидели моих слез. Но пока я раздумывала, он объяснил:
— После обеда будет собрание! — Вот уж не предполагала я, что в такой момент он потребует от меня еще присутствия на каком-то собрании, взглянула недоумевающе, и он добавил: — Ставлю тебя в известность. Ты ведешь собрание. Я буду выступать. Вытри лицо, вон там горячая вода и полотенце. Никто не должен видеть тебя такой, пойдут разговоры. Я тут несколько погорячился, но…
Его «но» так и осталось невысказанным — прозвенел звонок на работу, я вновь опустилась на стул. С меня посыпались бумажки, и я смотрела на них с недоумением. Он ходил кругами по комнате, что-то обдумывая, потом собрал бумажки, бросил в корзину и вышел.
За окном все громче барабанила капель. И у меня возникло ощущение, будто капли били по моему сердцу.
