Мне вспомнилась одна грустная притча – когда-то давно нам с Лизой рассказал её один хороший и умный человек. Речь в ней шла о взрослевшем ребёнке. Пока он был мал, мир казался ему одним огромным материком, населённым счастливыми и добрыми людьми. Но вот ребёнок подрос и узнал, что люди делятся на счастливых и несчастных – и материк раскололся на его глазах на две половины. Время шло, и ребёнок с каждым днём узнавал что-то новое: что люди бывают злыми и добрыми, богатыми и бедными, честными и лживыми, – и всякий раз, когда он это узнавал, каждый остров раскалывался пополам, и так до тех пор, пока все люди не оказались в полном одиночестве, каждый на своём островке, отрезанном от других глубокой водой.
Но, как выяснилось потом, и это ещё не было самым страшным – в чём я сумел убедиться на собственном горьком опыте. Самое страшное наступает тогда, когда твой маленький островок начитает крошиться и рушиться прямо у тебя под ногами.
– Ну что, мальчик с Васильевского острова, – спросил Малик после утреннего обхода клиники, пригласив меня к себе в кабинет, – не приходила сегодня твоя чёрная курица?
– Нет, курица не приходила. Я сегодня ночью на таких островах побывал, куда и не каждая дикая птица долетит. …А почему ты об этом спрашиваешь? Неужели сумел разгадать загадку моих снов?
– Да если бы… Зато, надеюсь, я в другом немного преуспел. Ты помнишь книгу, которую оставил мне после первого сеанса?
– «Реку жизни» Куприна? Конечно, помню. Мне её Полозов отдал, когда дочитал до конца. А у меня уже есть такая же в домашней библиотеке. Зачем мне вторая?
– А ты её читал?
– Конечно, давным-давно.
– И с тех пор не перечитывал?
– Нет. А нужно было?
– А я вот только сегодня до неё добрался. Ночь была беспокойная, долго не мог уснуть, вот и зачитался почти до утра.
– Ты хочешь сказать, что только сегодня утром прочёл Куприна?! – с изумлением спросил я Малика, не веря своим ушам.
– Слушай, книгочей, – ответил он мне с лёгким раздражением, – а ты Нагиба Махфуза всего прочёл? А Чинуа Ачебе? А Воле Шойинка? И вообще, ты сколько африканских писателей сможешь назвать навскидку, не считая Адичи, конечно?
– Всё, всё, хватит! – поднял я руки. – Извини. Ты меня пристыдил. Постараюсь исправиться. Но мне всё равно за тобой не угнаться – я вряд ли когда-нибудь смогу свободно читать на амхарском, как ты на русском, даже если прямо сейчас примусь его учить. Всё-таки у тебя против меня фора в тридцать лет.
– Лучше поздно, чем никогда. А книги вообще читать полезно. И только не надо усмехаться!
– А я и не усмехаюсь.
– Ладно, раз у нас предстоит долгий и обстоятельный разговор, расскажу я тебе для затравки один случай из медицинской практики.
Малик поудобнее устроился в рабочем кресле, подавил зевок и нажал указательными пальцами себе на веки (мне показалось, что он охотно сменил бы своё кресло на мою кушетку пациента, если бы не врачебный долг).
