— Умница, зачет. O чем я?.. Да, Набоков! Говорят: лучший русский язык. Ни хрена подобного! — Славик показал Фомину кукиш. — Его язык тяжелый, искусственный, мертвый. Метафорические изыски — заумны и нелепы. Герои — сушеные бабочки. Зачем, для кого это написано?! Единственный полуживой рассказ — «Машенька». Да и тот, как известно, пародия на Бунина. Вы, конечно, знаете Бунина.
— А кто это?
— Нас вчера под телегой нашли.
— Уймись, Слав, — Фомин незаметно пнул Славика в колено. — Девчонки, слушайте новый анекдот. Идет Жан Клод Ван Дамм…
— Фома, отдохни! — Славик, морщась, потер ногу. — Перебил только мысль. Лучший русский язык у Бунина. У Пушкина и Лермонтова! Я ехал на перекладных из Тифлиса… А?! Эту фразу пьешь как…
— Агдам, — подсказал Фомин.
— Мартини, болван! А ведь кое-кому, — Славин голос треснул от печали, — это уже надо переводить! Да-с. Однако свежий воздух — только у Чехова. Не вязкий от запутанных конструкций. Не спертый от банальностей и пафоса. Но и без парфюмa. Именно свежий! Так выпьем же за… Девчонки, вы куда?..
— Ну и заклинило тебя вчера. Идеальный текст, свежий воздух… Идеальный текст это как… бутылка пива в утреннюю сушь. Заходит радостно, стремительно, внезапно, с легким удивлением в финале, — Фомин мощно глотнул, — уф… А новая — это уже повторное чтение. Дарю, сынок.
Где-то сдержанно загудел лифт.
— Кстати, о воздухе… — Фомин приоткрыл окно, достал сигареты.
Зябкая радость сквозняка. Дождь, зависший капроновой сетью. Эскиз площади внизу. Вкусный «Честерфилд»… Пиво в системе. Друг. Чего вам еще?..
Вид делила надвое стела, увенчанная фигурой с крыльями в поднятых руках. Символ местных, ныне убиенных, авиазаводов. Остроумцы наградили стелу кличкой «Паниковский». Левее нарушал баланс пятиэтажный куб с флагом. Такой же белый, как элитная высотка, скрывающий примерно тех же людей. Далее — распахнутая лестница к набережной. Волга, недавно скинувшая лед. По хмурой, заспанной воде бойко двигались плавсредства. Гудки и птицы рвали туман. Весна…
— Что у тебя с работой? — голос Фомина извлёк Славика из приятной задумчивости, окунув в неприятную реальность. Славик учительствовал в деревенской школе за Волгой.
— Отстранили до выяснения. Они выясняют, а зарплата идет.
— Что выясняют-то?
— Был я пьяный или нет.
— Ну и?
— Доказать это нельзя без медицинской справки. Я с адвокатшей говорил. Осмотр был? Нет. Прогул был? Нет. Теперь они, значит, ищут на меня компромат. Копают мои бумаги, журналы, учебные планы. Школьников трясут: может я обидел кого.
— А ты обидел?
Славик вздохнул.
— Попал случайно одному… указкой по башке.
— За что?
— Он Достоевского в жопу послал. Прикинь? Идите, — говорит, — в жопу с вашим Достоевским. Нашел о ком писать: мокрушник и скокарь. Их у нас в поселке через одного… Дай-ка сигарету.
— Боишься?
— Не-а. Надоело. Прорвемся как-нибудь, — Славик в три глотка уложил полбутылки.
— Вот. Поэтому тебе чужда моя идея страха. Ты… — Фомин щелкнул пальцами, отыскивая нужную фразу, — ты нечувствителен к…
— Трансцендентности бытия?
— Вроде того. Я бы на твоем месте извелся. Но у тебя другие проблемы. И все-таки я убежден: люди пьют от беспокойства. От неуверенности. По-крайней мере начинают. Вот смотри: я по детству чего только не боялся…
— Например?
— Воспитателей. Хулиганов. Насекомых. Смерти…
— Как удивительно.
— Ты не понял. Боялся, что забьют в ящик. Закопают, и лежи там один в темноте. А личинки тебя медленно едят. Я еще думал: хорошо Ленину. Светло, люди кругом. Почетный караул…
— Хэх! Ну ты, брат, даешь!
— Ага, смешно. Я когда в первый раз похороны увидел, год без включённой лампы заснуть не мог.
Шахта мусоропровода лязгнула. С шумом пронеслись отходы чьей-то жизнедеятельности.
— И девчонок боялся… — Фомин скривился.
— Ты? Да ты гонишь.
— Мм-мм. Я еще не пил тогда. Увижу где на танцах занятную кукленцию. Охота пригласить, а сам… Стою пеньком и думаю: откажет — катастрофа. Согласится — еще хуже. Ее тем временем уводят, или музыке конец. Иной раз вытянут меня на дамский танец. Топчусь, как деревянный, язык жую. Друзья издевались, подонки. Но потом мне объяснили: стакан вина — и ты герой. Небо и земля, Слава. Никакого стеснения. Язык работает как автомат и все по теме. Руки не отстают. Самочки посыпались штабелями. До сих пор остановится не могу.
— Эта часть нам известна.
— Нда… Но сломала меня другая история. Выпивали с пацанами на седьмое ноября. У меня свободный флэт образовался. Это класс девятый. Старшие ребята купили нам водки и чернил типа «Листопада». Я водки до того не пил, развезло. И остальные забалдели, короче, без девушек никак. А у меня тогда появилась одна, Света, жила через двор. Знаю, что она дома. Да не одна — с подругами. Телефона нет, придется идти. Плохо, что в ее доме шпаны как грязи. Мне долго везло, умел их обогнуть.
