Тогда на Камчатке, в моей бухте Бечевинской, когда я заступил на должность начальника хирургического отделения в лазарете нашей базы, в первый же день в ординаторскую влетела мать с годовалым ребёнком на руках, лицо ребёнка было синего цвета. Явная асфиксия. Он вдохнул детальку от детской мозаики. В первые секунды я почувствовал ступор вперемешку с отчаянием – ведь у меня любой инструмент был размером с этого малыша. Но потом сообразил, вспомнил, как акушеры, чтобы ребёночек закричал, переворачивают младенцев вниз головой и бьют их по попке. Я проделал то же самое, ребёнок заорал, кашлянул, деталька вылетела из трахеи, ребёнок порозовел, глазки заблестели, и я передал его на руки счастливой мамаше.
Так же и здесь: очень живенько началась моя служба. Пациента этого я запомню надолго. На носилках лежал бледный солдат, его лоб был покрыт крупными каплями пота, губы закушены до крови, пульс за 130 ударов в минуту. Налицо болевой шок. Что же произошло с ним? Сопровождающий сообщил, что солдат был в траншее, и туда сползла бетонная плита, которая придавила его ноги. На рентгене я увидел, что обе берцовые кости сломаны. Вот тебе на, хорошо начинается первый рабочий денёк.
Моя специализация – хирург-абдоминальщик, [3] а тут такой тяжёлый травматологический случай. Хорошо, что учили нас нормально, курс по травматологии у нас был насыщенный, и сачковать нам не давали.
Ко мне подошёл начальник анестезиологического отделения Фердинанд Джангирович Селюков.
– Не волнуйтесь, коллега, у нас вполне солидная контора, мы хорошо оборудованы, сейчас я его заинтубирую, из шока выведу, а дальше уж дело за вами.
Профессиональная уверенность Фердинанда настолько мне понравилась, что я сразу понял: у меня здесь надёжный тыл.
Я отобрал все необходимые инструменты и в течение операции в сломанные кости обоих бёдер загнал по гвоздю Кюнчера. Гвоздь Кюнчера представлял собой металлический штырь с одним острым краем, а на другом конце отверстие, за которое его можно извлечь из кости после её срастания.
Через час после операции раздался звонок из Североморска, на связи был главный хирург Северного флота. Он сказал: «Ну что, Лоевский, говорили мне, что ты толковый парень, и я рад, что это так. Рассказывай, что ты сделал?» Я доложил ему об операции. Он стал сразу орать: «Ты что, ненормальный? На хрена надо было оперировать сразу обе ноги, а если бы он не выдержал, а если бы жировая эмболия?» Я настаивал, что я прав, всё же прошло нормально. «Ты прекрати мне эту идиотскую практику: победителей не судят. Имей в виду, ещё один такой фокус, и я тебе башку оторву. Я буду строго за тобой следить, капитан медицинской службы».
Мой первый больной вышел из наркоза, стабилизировался, и моя премьера удалась на славу.
С ординаторами моего отделения (а их у меня было четыре) я сразу сблизился. После операции моего бедолаги-солдата мы сидели у меня в кабинете, пили чай с пирожками из местной столовой и долго разговаривали.
В основном вещал я. Всех интересовало, чт'o я делал до Северодвинска. К нам присоединилась дежурная смена медсестёр отделения, их мне представила старшая сестра Тамара Васильевна.
И я им рассказывал весь длинный вечер, как начинал работать начальником хирургического отделения лазарета на Камчатке. И про мамашу с младенцем, и как на следующий день папаша малыша прилетел ко мне с коньяком. С того дня и началась моя коньячно-икорно-крабовая эпопея благодарностей от пациентов.
– Вот так, коллеги, я мастер дебютов.
– Илья Семёнович, в вашем отделении, то есть здесь, у нас, общехирургические койки, травматологические и урологические. И ещё пять коек акушерско-гинекологических.
– Друзья, это для меня не внове. Справимся. Весь мой путь в хирургии был от «пятки до лопатки».
Я продолжил рассказывать о своих случаях на Камчатке. Как вечером в мой дебютный день в лазарете оперативный дежурный сообщил мне, что к нам в бухту зайдёт танкер, на борту которого женщина-матрос с маточным кровотечением после попытки самостоятельного аборта. Звоню дежурному гинекологу в Петропавловск. Он мне: «Выскобли её и забудь!» Я ему ору в трубку: «Да я только пару раз ассистировал в академии на курсе гинекологии, у меня нет практики». На что его ответ: «Ну не скобли». Я ему: «Так ведь умрёт!» А он: «Ну тогда скобли. Я по телефону за тебя это не сделаю». И дежурный гинеколог отключился. Так тогда я сделал первый аборт.
– Дальше рассказывать? – спросил я, так, просто из скромности, мне абсолютно не свойственной.
Под возгласы всеобщего одобрения и к моему большому удовольствию я продолжал красочно описывать свою хирургическую камчатскую жизнь. На следующее утро меня позвал начальник тыла базы и сказал, что только я могу помочь его горю. В свинарнике полно поросят, которым скоро будет месяц, и их надо ставить на учёт, а до этого кастрировать. Я хирург, и это моя обязанность. Пришлось кастрировать. Гонорар за эту операцию мною был получен – молочный поросёнок и отрезанные яйца. Кстати, зажаренные – прекрасная закуска. Берёшь их, разрезаешь пополам – и на сковородку. Нежнейшая вещь.
