Пришли компания укурков, моя тусовка и пара человек из класса. Была и моя девушка Лена с чёрным карликовым пуделем.
Мы забомбили нашу программу. На словах «Мёртвый котёнок в мусорном ведре…» из песни Пенкера Веталь Егоров начал корчиться то ли от смеха, то ли от слёз. «Его убили и похоронили тут», – пел Пенкер.
Подошёл Гусь. Мы спели второй раз наш суперхит «Апофеоз войны» на мои слова.
После концерта я пошёл отлить за кирпичную стенку. Оказывается, я был не один такой умный, и сразу вляпался в чьё-то дерьмо. Так на моих «гадах», как называли тогда берцы, отпечаталось то, чем всё это, в общем-то, и было.
Гусь был в бешенстве и устроил мне разнос. Сказал, выбирай: или Пенкер, или «Зангези». Заставил меня подписать письменное свидетельство преданности одному композитору.
Всех своих женщин я любил отчаянно. И Лену, и Веронику, и особенно Марусю, на которой чуть не женился. Потом, после того как Маруся ушла от меня в 2003 году, я три года ходил как подкошенный, снились тяжёлые нежные сны, полные боли и обиды, – мучился, тосковал.
После Маруси у меня не было отношений с женщиной тринадцать лет. За это время я почти разучился заниматься сексом, хотя в молодости был полон тестостероном, как улей пчёлами.
Сейчас я встретил человека удивительного, мудрого и страстного, щедрого, сильного и хрупкого одновременно. Сочетание силы и уязвимости очень подошли к моей «гомоэротической» сексуальности, напористой, но тонкой и волнительной, как провод под слабым током. Бьётся, бьётся сердечко!
Лена скорее принимала мою любовь, была внешне холодна и рассудительна, но на словах тоже горела и билась.
Вероника любила меня как собака, преданно и отчаянно, как и я. Но за три с половиной года я охладел и мне стало тесно.
В Марусю я окунулся как в омут, она обаяла меня своей нежной, ранимой душой, своим наивным умом, и только её капризы доставляли мне некоторое беспокойство. Приходилось лавировать.
Она сама ушла от меня, сочтя мою мягкотелость не соответствующей её образу смелого мужчины. Ей нравился актёр Жерар Депардье. Я же был эфеб, актёр балета, а не смачной комедии. Ей необходима была некая суровость, присущая эпическому, а не лирическому герою.
Сейчас у меня есть Сима. Она явилась неожиданно. Я почти отчаялся кого-то встретить. Болезнь скрутила меня в одинокий узел, связанный из пыли и боли.
Сима стала для меня отдохновением. Я написал «райскую» книгу стихов. И оставил это занятие навсегда. Что может следовать за ощущением рая? Тем более если это рай разделённых чувств. Чувств от слова «чувственность», чувств столь же нежных, сколь бесконечных. Я её очень люблю и не представляю, зачем и почему мы не сможем быть вместе. Пусть будет так!
Моя подруга Таня, о которой я рассказывал, считает, что я заболел от одиночества. Это так. И ещё я не вынес предательства. Сначала Маруся, потом Гусь ушли из моей жизни – и оборвалось что-то. А потом глобальное, чрезвычайное предательство Миши К. Он вдохнул в меня огонь, а потом, когда уходил, просто плюнул на фитилёк, и я погас на долгие годы.
Я не знаю, что внутри заставляет меня возрождаться вновь и вновь и идти дальше. Но болезнь я победил.
Не хочу говорить напыщенно и защищать концепцию «Соберись, тряпка!», которую я ненавижу как человек и не разделяю как психолог.
Обстоятельства часто суровее любой железобетонной воли. А ещё люди очень разные, и капиталистический паттерн успеха во имя успеха не всеми принимается, и тем более это не заповедь от сотворения, не требующая пересмотра и дополнения.
Как Христос для Моисея, есть милосердие и любовь для каждого живущего. Помнить про то, что каждый камушек у дороги кому-то нужен. Это мысль из фильма «Дорога» Федерико Феллини.
Это не значит, что надо сидеть и ждать манны небесной. Но есть периоды стагнации, когда не наложить на себя руки – уже дело. Иногда терпеть, потом врачевать, верить, бояться, пробовать, вновь любить и надеяться… Этому меня научили Леонид Яковлевич, Таня, даже Миша и, особенно – Сима.
Пить и курить я начал в десятом классе. Карманных денег хватало и на кассеты с музыкой, и на пиво. По пятницам перед дискотекой мы пили водку или вино. Я предпочитал вино или портвейн, дешёвый, «палёный», как тогда говорили. Другого вина в ларьках не продавали. В девяностые сигареты и пиво отпускали даже детям, никто не смотрел паспорт.
Дискотеки кончились вместе со школой, и мы с Гусём стали выпивать дома. Поводом были репетиции. Тогда наша семья переехала с улицы Художников в Приморский район, на улицу Афонская, 14. Там было тихо. Из окна – почти сельский вид на «железку» и зону отчуждения, застроенную частными домиками.
