Мы были настоящей командой. Никогда позже я не был так близок с другом, как был близок в молодости с Гусём. К сожалению, после поступления в институты – я на филологический, а Гусь в Институт кино и телевидения – наши дороги стали медленно расходиться. Сначала мы перестали делать музыку. Я страшно переживал по этому поводу. Хотя я совсем не умел петь и фальшивил на каждой второй ноте, я очень хотел стать рок-звездой и ни о чём другом не мог думать. Более того, я не представлял, как я могу этим заниматься без Гуся.
Сейчас Ваня известный звукорежиссёр кино. Работал на площадке у Балабанова, делал звук Герману-младшему… Наши пути разошлись навсегда.
Горечь этой утраты долгие годы не давала мне покоя, я метался в поисках какой-то замены тому счастью, которым была для меня наша дружба и наша музыка. Возможно, такого же друга, учителя и эстета я искал и нашёл в Мише, который всё перевернул во мне и направил совсем в другие края моё сознание и тело.
Пение – самый чистый для меня творческий процесс. Это прямая коммуникация с Бессознательным и Небесами. Стихи не дают такой чистоты.
Когда пишешь, ты как бы защищён мастерством, заслонён самим языком, как мечом или инструментом, он бог, которому служишь и признаёшься в любви.
Пение, по выражению Розанова, открывает кингстоны. Говорят, есть два способа молитвы в миру для людей невоцерковлённых – это слёзы и песня. Полностью разделяю это мнение. Плакать и петь – вот что больше всего я любил в подростковом возрасте. Проблемы с девушкой, родителями, в школе – всё можно перевернуть, разломать и склеить в иное, если включаешь магнитофон и повторяешь за Кинчевым: «Осеннее солнце. Гибель. Сюрреалист…»
Я брал уроки вокала у неплохого преподавателя, научился интонировать, прочим хитростям, но фальшивить не перестал. Раскоординация слуха и голоса. Это так обидно, что не передать.
Возможно, если бы я стал рок-звездой или оперным певцом, я бы нашёл себя лучше, я бы не заболел, я бы легче и проще воспринимал проблемы, стресс, глупость, хамство… всё, что мешает быть счастливым.
Вряд ли я верю в счастье, но вот когда в конце вечеринки я затягиваю «Чёрного ворона», я как бы напрямую соприкасаюсь с ним. Оно не доброе, не сладкое, скорее сладковато-грустное и пронзительное… Это трудно описать и поверить в реальность и действенность музыки, если «медведь на ухо наступил». Но Толстой воистину был «мусорным стариком», как говорила о нём Ахматова, когда писал «Крейцерову сонату». Ничего чувак не понял или, как говорят на Просвете, «не вкурил».
Сегодня позвонил Мише. Мы недавно виделись по делу, а теперь я решил выпить с ним кофе. «Почему бы нет?» – подумал я. Я не имел в виду ничего такого. Какого такого, я и сам бы не мог определить. Наверное, логика книги и письма сама толкала на эту встречу, на это шершавое прикосновение взглядов…
Меня окутали страх и стыд. Страх – это боязнь внешнего, врага, который тем сильнее, чем больше он друг. Он давит и разрушает любовью и авторитетом. Ему до мурашек можно проникать в твоё нутро и там бороздить, потому что он в силе, которой ты сам его снабдил.
Стыд – вещество внутреннее. Он очень связан с образом себя, своего тела и всего, что помимо тела есть жалкого и незащищённого в каждом человеке. Это стыд оказаться голым у доски перед всем классом, описаться на виду у всех, разоблачиться в гействе при товарищах, которые иначе как «п…ор» эту часть твою не назовут, будут воротить нос, а скорее всего, дадут по зубам.
Его мимика, знакомая в каждой чёрточке, всколыхивала в сердце воспоминания о том времени, когда мы часами бродили по питерским улочкам и кафе, разговаривая о литературе, Мандельштаме и Николеве, смакуя их строки и житейские обстоятельства, которые тоже часть их текстов и вообще жизни, жизнеустройства поэтов с тонкой фарфоровой оболочкой сердца.
Мне было не по себе, подташнивало от его намёков и желания, его неуёмной страсти покорить, снизойти, обласкать, притирая к простыне ершистые мои вихры.
Он был огонь, чуть пригасший в стареющем теле, но он был и моей виной. Его виной передо мной, что так коротко меня прихлебал к себе. И моей виной перед ним, да нет – перед самим собой, что дал себя закрючить, сцапать и слопать с косточкой, не возопив и не дрогнув, лишь распавшись в кашицу, побежавшую бредом по пищеводу мира, жизни, слов, словесности…
Весной 1996 года наша группа «Зангези» записывала первый альбом. Ваня Гусь тянул со сроками, копался, доделывал, переделывал…
В моём классе учился Вовка Фефелов, ребята во дворе прозвали его Пенкер. Он, как и я, слушал «Алису», носил футболку с Кинчевым и сам поигрывал на гитаре. Гусь смеялся над его блатной манерой игры, у самого-то за плечами была музыкалка…
Я отдал новые тексты Пенкеру и попросил сочинить музыку. Вовка быстро что-то налабал. Мы засели за старенький советский магнитофончик с микрофоном. Записали его и мои песни, назвали наш проект «Мать твою Зангези» и пригласили всех, кого знали, на концерт на заброшенной стройке на улице Руднева.
