Через год, весной 2008 года, я снова начал уходить в психоз. Медленно навалились параноидальные мысли. Я держался до последнего. Перестал спать и есть. Мог час стоять в магазине и не помнить, что надо купить.
Грёзы мои отчасти продолжали то, что снилось наяву в 2007 году. Как будто бы существует заговор поваров Петербурга против меня, некая узбекская мафия хочет меня убить.
Дело в том, что в 2006 году я в течение нескольких месяцев работал поваром в японском, затем французском ресторане. В «Евразии» из меня сделали повара за три дня, научив всему. Я пошёл работать в горячий цех, «на горячку», сутки через два, по восемнадцать часов в беготне и суете на ногах. Шеф Юра сразу спросил:
– В армии был?
Я говорю:
– Нет.
– А что так?
– Мама не пустила.
– Исправим, – с усмешкой процедил Юра.
«Я щас заставлю вас бритвой пол скрести!» – орал он на меня и моего напарника Дилшота, паренька из узбекской деревни без документов и среднего образования.
Работа была адски тяжёлая. Я похудел на два размера. Перенёс на ногах воспаление лёгких, потому что необходимых выходных и больничных не давали.
…
Так вот, в моем бреду существовали две группировки поваров, узбекская, из «Евразии», и другая, из французского ресторана, где я наговорил про узбеков и «Евразию» такого, что мало не покажется.
Ещё были группировки писателей-геев и писателей-натуралов во главе с критиком Вячеславом К., который был как бы на моей стороне и хотел спасти от поваров и геев. Но сделать он это собирался следующим способом. В магазине под моим домом работал его человек. Я должен был обратиться к нему за помощью, и тогда он кастрирует меня, поможет принять ислам и эмигрировать в какую-то среднеазиатскую пустынную страну, где никто меня не достанет.
Последней ночью накануне обращения к врачу я жёг картины порнографического содержания, собирал вещи, выбрасывал «компромат». Мне грезилось, что вот-вот придут люди от узбекских поваров, устроят «шмон» и убьют меня, если им что-то не понравится.
Я ночью позвонил маме, которая жила в соседнем доме, и сказал, что мне угрожает опасность и я срочно переезжаю к ней. Она очень испугалась. Утром они с Вовой отвезли меня в институт Бехтерева, где в это время находился заведующий дневным отделением нашего ПНД. Он взял меня под крыло и, поскольку мы сами пришли и я хотел и просил помощи, определил меня туда же, откуда я полгода назад выписался, – в Петроградский ПНД.
Мама, как умела, ухаживала за мной, продолжала снабжать меня деньгами, вполне достаточными для сносного существования. Ей было непросто. И она, и Вова были напуганы и растеряны, врачи не могли дать точных инструкций по уходу, да и возможно ли такие дать? Вова первое время спал рядом с моей кроватью, чтобы я никуда не ушёл. Я со стонами просыпался и опять уходил в тяжёлое нейролептическое забытьё.
Несмотря на такую поддержку близких, я чувствовал себя брошенным и тотально одиноким. Обида на друзей ожесточила меня и отравила моё восприятие.
К тому же мне только предстояло пройти все ужасы и важные моменты сепарации[3]. До болезни я был глубоко захвачен материнским комплексом, и опознал его только во взаимодействии со своим аналитиком.
В ПНД меня ждала встреча, которая оказалась судьбоносной.
Заведующий дневным стационаром Леонид Яковлевич Либин вошёл в кабинет главного врача и улыбнулся. Его улыбка была лучшим антидепрессантом. Она не просто поднимала настроение, она внушала твёрдую уверенность в том, что рядом с ним хорошо и безопасно.
Это было моё второе посещения здания в Татарском переулке. Я приходил накануне, еле соображая, что происходит. Был конец рабочего дня, на этаже оставалась только дежурный врач. Она дала мне маленькую таблеточку и попросила прийти завтра с мамой. Мы пришли.
Ночью, я наконец смог уснуть и чувствовал себя более-менее. Мама спросила: «Может быть, ему надо в больницу. Клиника неврозов, говорят, хорошая». Леонид Яковлевич парировал: «Ну что такое клиника неврозов? Вот меня уволят с работы, у меня будет плохое настроение, невроз. Тогда я туда обращусь. Здесь дело посерьёзнее».
Я не сразу понял, как себя вести, что говорить. Главврач спросила:
– Раньше такого не было?
– Нет.
– Мы нашли вашу карточку в архиве…
– Я просто косил армию.
«Голоса» моих воображаемых собеседников прошли, и мне казалось, что этого достаточно. На все вопросы о самочувствии я отвечал, что «всё в порядке». Меня и не трогали.
Чтобы пожаловаться, нужен был опыт анализа, прислушивания к себе, своим ощущениям в теле, переменам настроения и прочее. Я не очень понимал, как действуют препараты, которые мне прописали. Что можно что-то добавить или убрать, заменить одно на другое, и будет значительно легче. Чтобы познать хитрости фармакологии, потребовались годы…
Но речь главным образом не об этом. А о заведующем дневным стационаром Леониде Яковлевиче.
