Он вышел из дома, прошел за ограду из эвкалиптов и остановился на краю поля, где уже начали вызревать хлеба. Никогда прежде не доводилось ему видеть такого великолепного буйства растительности. Колосья склонялись на верхушках стеблей, таких высоких, что среди них мог бы укрыться всадник на коне. Мягко волнующееся поле простиралось на сколько хватало глаз во все стороны долины до самого подножия окружавших Раббато холмов. А на них крупными квадратами темнели виноградники, и пятнистые оливковые деревья карабкались по крутым склонам и тянули к земле свои ветви, словно хотели прикоснуться к ней. Но ни эти виноградники, сплошь увешанные — он знал это — маленькими зелеными кистями, которые через несколько месяцев под действием благотворного солнечного тепла превратятся в тяжелые темные или янтарно-желтые грозди, ни оливковые рощи, в которых после буйного цветения ветви гнулись под тяжестью созревающих плодов, не доставляли ему в этот день ни малейшей радости, как будто виноград и оливки не должны были вскоре задать работу машинам и прессам и заполнить бочки и кувшины.
Отчего такое тревожное предчувствие? Этого он не мог себе объяснить.
Он был недоволен собой, собственными планами, тем, что сделал и что ему хотелось бы еще сделать, — всем. Ему казалось, что все его усилия ни к чему не приведут, что они бесполезны, что даже само его существование еще более бесполезно и бессмысленно, нежели все остальное. И он снова подумал: «Ни в чем нельзя быть уверенным!» И он снова задался вопросом: «Но как же так?.. Как же так?»
Все сызнова! Едва ему казалось, будто он укротил, одолел своего мучителя, врага, сидевшего внутри его, как обнаруживал, что тот опять заявляет о себе и начинает новый приступ, еще более мощный и упорный, чем прежде. Любая передышка оказывалась обманчивой. Все усилия оборачивались полумерой, которая успокаивала лишь на какое-то время, но не вылечивала окончательно.
Может быть, он сам был виноват в этом. Он не оказывал обстоятельствам и впечатлениям достаточно энергичного сопротивления. Разве он не был Роккавердина?.. Ах! Он хотел быть таким же Лиходеем, какими были некогда его предки. Ни в чем нельзя было быть уверенным? И все же… Он должен был поступать так, будто совершенно в чем-то уверен!
Заложив руки за спину, он стоял на кромке холма над волнующимся внизу морем пшеницы, широко и твердо поставив ноги, окидывая взглядом все открывающееся перед ним пространство, весь этот мощный взрыв жизни, какое-то время он почти ни о чем не думал, напряженным усилием собирая всю скрытую энергию своего атлетического тела и сурового духа. И когда почувствовал, что в висках и жилах вновь забурлила кровь, которую гнало по телу часто стучавшее сердце, когда понял, что в нем утвердилось намерение восстать против всего, что мешало его спокойствию, его счастью, он поднял руки в резком утвердительном и вызывающем жесте… И ощутил себя другим человеком! Таким, каким был несколько лет тому назад, когда его личные интересы, его прихоти были для него законом и нормой жизни. Все его теперешние беды происходили от одной-единственной слабости — от того, что он выдал Сольмо замуж! А он-то думал, будто проявил в тот день силу воли!
Прошлое? Нужно было зачеркнуть его в самом себе, потому что уже невозможно было сделать так, чтобы не произошло того, что произошло. Поправить ошибку, насколько это было возможно, — да, но не терять присутствия духа, не унывать, не отчаиваться. И самое главное — надо принимать мир таким, каков он есть, поступать точно так же, как и другие.
«Бог… если он есть… Есть!.. Должен быть!.. — продолжал размышлять он. — Бог, конечно, милостивее, чем люди. Только он один может в полной мере оценить наши поступки, только он, способный читать в наших душах даже лучше нас самих. Знаем ли мы порой, почему поступаем так, а не иначе? Мы — слабые стебельки, которые ветер клонит в ту сторону, в какую он дует…»
И он оглядывал все вокруг, протягивал руки, чтобы приласкать всходы, которые склонялись от легкого прикосновения и тут же выпрямлялись, как будто через это прикосновение к ним он хотел получить прямо от самой благотворной природы новые, свежие запасы физической и духовной силы. Он чувствовал себя иным, таким, как много лет назад. И управляющий, увидевший, что он возвращается просветленным, сказал:
— Ваша милость воспряли духом, посмотрев на эти поля!
— Это верно, — подтвердил он, улыбаясь.
Баронесса Лагоморто уже четверть часа лежала в постели, когда маркиз постучал в ворота.
— Ты так напугал меня, дорогой племянник!..
— Если бы я знал! Ведь еще не поздно, тетушка!
Баронессы, лежавшей в чепчике на кровати с балдахином, почти не было видно под одеялами, а ее тощие руки, торчавшие из рукавов ночной сорочки и пытавшиеся прикрыть папильотки, которыми она еще имела слабость завивать волосы, казались посреди всей этой белизны еще более костлявыми и темными.
— Так в чем дело? — спросила она, видя, что племянник молчит, и указала ему на стул.
— Я пришел попросить вас известить синьору Муньос, что завтра…
— А! Наконец-то!