— И послушать, что вы мне посоветуете. Я не знаю…
— Цозима не хотела бы ходить в муниципалитет. Лучше провести обе церемонии сразу. В твоем доме есть часовня — привилегия, полученная дедом. Я венчалась в ней. В то время туда каждое воскресенье приходил священник служить мессу. Бабушка не посещала церковь даже на пасху. Другие были времена!
— Что касается муниципалитета, то это будет нелегко. Поговорю с советником, который исполняет обязанности мэра, Я слышал, там не хотят делать исключений.
— Пальцы на руке не все одинаковы! Или ты не маркиз Роккавердина? Хотела бы я посмотреть, как они посмеют отказать тебе!
— Это очень вероятно. Господа из муниципалитета злятся на меня из-за этой борьбы на выборах несколько месяцев назад.
— Хотела бы я посмотреть, как они посмеют!
— Во всяком случае, в муниципалитет отправимся поздно вечером…
— Семейный праздник, сказал ты как-то. Теперь, когда и этот несчастный сочетался браком, Тиндаро не станет больше сердиться на свою дочь.
— Он порвал и со мной из-за раскопок, которые я не позволил ему сделать в Казаликкьо.
— Он порвал со всеми, этот сумасшедший! Его сын возвращается из Флоренции больной, похоже, у него чахотка. Бедный юноша! Кто знает, какие кутежи он там устраивал!.. Но хватит! Мы не должны давать людям повод насмехаться над нами. Этот брак будет отличным предлогом, чтобы всем нам помириться.
— Я тоже так думаю, тетушка. Что касается нарядов и приданого Цозимы…
— Предоставь это мне. Я обо всем договорюсь с синьорой Муньос. Она прекрасный человек, только, пожалуй, чересчур горда или, вернее, слишком щепетильна. Но я знаю, как подойти к ней, чтобы не задеть ее самолюбия.
— Хорошо, тетушка. Я зайду к вам завтра. В какое время?
— Я сама пошлю за тобой.
Он не заметил собачек, что спали в постели, в ногах у баронессы, укрытые небольшим стеганым одеялом. Разбуженные голосом маркиза, они высунулись и зарычали.
— Как? Они спят с вами, тетушка? — удивился маркиз.
— Чтобы греть мне ноги. Им, бедняжкам тоже холодно.
Выходя из особнячка баронессы, маркиз, немного поколебавшись, направился к дому кузена Перголы. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы устоять перед впечатлениями, которые могли ожидать его там. Теперь он был полон решимости.
«Буду воспринимать мир таким, каков он есть. Буду поступать точно так же, как все!» Он не собирался быть святым.
Кавалер Пергола все еще был в постели, но уже без белого нитяного колпака, натянутого на самые уши, без пластырей на горле, обвязанном только шелковым платком. Со столика и комода исчезли деревянные позолоченные канделябры, ларцы с мощами, серебряное вервие Христа бичуемого, и говорил он вполне нормально, хотя еще немного хрипел. Сидя в постели, опираясь на гору подушек, он рассказывал своим детям сказку, и они выразили большое недовольство тем, что появление гостя прервало ее. Действительно, едва кавалер закончил свой рассказ о том, как неожиданно прорвались нарывы на гландах, когда он уже совсем задыхался — буквально смотрел смерти в глаза, старший из детей нетерпеливо спросил:
— Ну а потом, папа, что сделало чудище?
— Завтра расскажу. А теперь идите спать.
— Нет, мы хотим сегодня! — возразила сестренка, чуть не плача.
— Что сделало? — сдался кавалер. — Прежде чем съесть девочку, чудище схватило козу, что была с нею, и съело ее. Но оно спешило, и в горле у него застряла кость, оно задохнулось и погибло. И девочка возвратилась домой. Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец. Довольны? Идите спать.
Синьора Пергола, когда пришел маркиз, оставила шитье и, взяв за руки детей, огорченных, что так быстро кончилась сказка, вывела их из комнаты. Кавалер, смутившись, что оказался с кузеном наедине, сказал:
— На этот раз мне досталось! Невозможно представить, что значит сознавать приближение смерти, когда ты в полном расцвете физических сил и умственных способностей. От такой опасности теряешь голову, тупеешь. При обычной болезни силы уже потеряны, сознание затуманено, и умирают как засыпают, ничего не замечая… Но когда в горле у вас сидит какая-то гадость и душит вас, заставляя медленно переживать все ужасы приближения смерти… О, поверьте мне, кузен!.. Такое трудно выдержать… Я готов был своими собственными руками разорвать себе горло… Улыбаетесь? Я понимаю почему… С моей стороны это было свинство… Этот вампир, настоятель Монторо, воспользовался случаем… Вырвал у меня отречение от моих убеждений. Но он вернет мне его. Я возьму его за горло…
— Вы же сами послали за ним, как сказала мне кузина.
— Кто теперь вспомнит, что я делал в те минуты? Тут схватишься за жало бритвы… У жены глаза опухли от слез… Дети… Я уже не рассуждал…
— И вот святой Биаджо и Христос бичуемый…
— Не говорите мне об этом, кузен!
— А вы, предупреждаю вас, не говорите мне больше о ваших книгах. Я верну вам их завтра. Не хочу больше забивать себе голову… У меня есть, о чем думать. Тем более что мир все равно не изменится… Мы бредем ощупью, в потемках… Лучше обезопасить себя на всякий случай. Мы же ничего не потеряем. Если по ту сторону ничего нет… привет! А если есть?
— Это упрек?