— Нравится? — спросил Федя. — Ближе нельзя подходить. Стартовая зона. Но отсюда тоже хорошо видно.
Я привстала на цыпочки, чтобы рассмотреть еще лучше. Федя засмеялся и посадил меня на шею.
— Юра завидовать будет, — сказал он маме. — Он все мечтал дочку на шее покатать. Его тоже в детстве так катали.
— Пусть завидует, — сказала мама. На ней были черные очки. Кепку, которую Федя дал, она не стала надевать. Повязала косынку.
— А что там делают машины? — спросила я.
— Идет заправка ракеты, — сказал Федя. — Скоро старт. Видишь, какая ракета огромная. Ей надо много топлива, чтобы взлететь. Очень много топлива.
— А по-моему, она очень маленькая, — сказала я. — Как у нас дома.
Конечно, я так не думала. Я всего лишь хотела пошутить. И Федя опять рассмеялся. Про таких мама говорит, что у них смешок во рту застрял.
— Вы так не переживайте, — сказал Федя маме. — Все будет хорошо.
Федя спустил меня на землю.
— Теперь поедем, я вас покормлю, а там и время подойдет. Сможете увидеться.
Там было много зданий. Они казались плоскими. Мы зашли в одно, внутри было прохладно. Федя повел нас в столовую. А потом отвел в комнату, где стояли диван и кресла. И еще большой телевизор. Во всю стену. Телевизор работал, но звука не было. Он показывал космонавтов. Точно таких, каких я ловила, когда думала, что они живут в той ракете.
— А что мы будем делать? — спросила я у мамы.
— Будем ждать, — сказала мама и зачем-то меня обняла. Будто я хныкала. Или капризничала. А я ничего не делала. Честно-честно.
А потом я заснула. И спала долго-долго. И проснулась от стука в дверь. Мама все сидела и смотрела. Только телевизор не работал. Она держала платок. Я подумала, что она простудилась, но она прикладывала его к глазам. Я поняла, что она плакала. И мне стало ее так жалко-жалко, что я сама всхлипнула.
— Ты чего, Почемучкина? — мама услышала, что я плачу. — Подожди, не реви. Я дверь открою.
Она открыла дверь. И в комнату шагнул космонавт. В белом скафандре, а на голове шлем. Весь прозрачный. Не такой, какой в кино показывают.
— Здравствуй, — сказал космонавт и протянул руки.
Но мама стояла и не двигалась. Я подумала, что она испугалась. Хотя чего тут бояться? А Федя хвостом замотал.
— Здравствуй, — сказала мама.
Космонавт шагнул и посмотрел на меня. Я встала и не знала, что делать. Лицо у него очень доброе. Поэтому я нисколечко не испугалась, когда он подхватил меня и подкинул к самому потолку. Только чуть-чуть испугалась, что ударюсь. Подбросил он меня высоко. А потом еще раз.
— Софья! Премудрость божья! — кричал он и подбрасывал. — Как я по тебе соскучился!
— Я не премудрость, — сказала я. — Я — Почемучкина. Меня так мама зовет.
— И Федька с вами, — сказал космонавт. — Еще функционируешь, старый кибер?
Федя вился около ног космонавта. Я никогда его таким не видела.
— Тебе разрешили прийти? — спросила мама. Она так и стояла у открытой двери.
— Как видишь, — сказал космонавт. — Только скафандр пришлось надеть. Для герметизации. Я сейчас чист аки младенец, — и космонавт подмигнул мне.
Поставил меня на пол.
— Жаль, конечно. Хотел бы вас расцеловать. Федор тебе, наверное, все объяснил.
— Неудачно сложилось, — сказала мама. — То есть, прости… я тебя поздравляю, конечно же… жалко Булата, но и ты этого полета не меньше его достоин. А мы… мы с Софьей будем тебя ждать…
Космонавт присел передо мной на корточки. И сказал серьезно-серьезно:
— Прости меня, что мы с тобой так долго не виделись. Но у космонавтов такая жизнь. Больше времени проводим в космосе, чем на Земле. А завтра я опять улетаю. Вторая пилотируемая, с посадкой на Марсе, понимаешь?
— Понимаю, — кивнула я.
— Но когда я вернусь, мы больше никогда не будем разлучаться. Ни с тобой, ни с мамой. Я вам обещаю. Хорошо?
— Хорошо, — сказала я и обняла папу.
Все-таки я поймала космонавтика.
Один — тощий, коренастый и чернявый, другой — тощий, коренастый и светлый, постригся, наверное, после обеда, потому что сквозь белесый пух на голове сияет молочная кожа. С утра-то солнце жарило так, что его блондинистая маковка в пять минут заалела бы — ковать можно. А часов с двух тучи натянуло, вот поэтому и не обгорел. Наверное, сразу из парикмахерской они сюда и рванули. Все они стригутся перед самым вылетом. Массу, значит, сокращают.
— А клизму вы не делали? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. Чернявый (который получался у нас Гильямов Сергей Олегович) продолжал изучать некую точку, расположенную, примерно, сантиметрах в тридцати от его носа. А светлый (Заруба Вадим Петрович, стало быть) среагировал на мой вопрос недоуменным миганием.
— Не грубите, — разлепил наконец губы Вадим Петрович Заруба.
— Да это не я вам грублю, — как можно проникновеннее сказал я. — А вы мне. Так вы, ребята, грубите мне всем своим поведением, что я скоро на пенсию досрочно выйду, понимаете?
— Ничего мы вам не грубим, — уверенно возразил белобрысый.
