А вот и неправда - в садике поначалу я не был зеленым человеком. Это случилось позже. Вот же было время - что ни месяц, то кровь на анализ и уколы в попу. Когда я начал меняться, на первых порах жутко стеснялся. До самого лета ходил застегнутый на все пуговицы, руки держа в карманах и натянув до носа капюшон.
- Эй, марсиане! - завидя нас со Стасом, орала во всю глотку пацанва, изображая ладонями локаторы-уши.
Зато как завистливо они разглядывали баллончики со сжиженным марсианским газом и трубочки, вставленные в нос! Именно тогда на почве мальчишеских дразнилок, их непохожести и тихой зависти мы со Стасом стали не разлей вода. Как подросли, даже в футбол обычно гоняли по принципу земляне против марсиан. Жаль, что марсиан во дворе было лишь двое.
Вымахавшие на голову выше остальных, тощие, с раздавшейся вширь грудной клеткой и с хилой мускулатурой, мы не могли, как следует, дать сдачи мальчишкам, кто нас, бывало, задирал. Было обидно.
Зато я классно убегал. Мне бегать нравилось, а заодно вполоборота мальчишкам показывать язык. Мчась по улицам, очень хотелось снять респиратор, но Ольга Павловна говорила, что так поступают слабаки. Поэтому я держался, лишь чуточку оттопыривая у носа резинку.
А Тонька осталась белой, потому что она землянка. Жалко. Я почему-то думал, что Тонька своя.
- Эй, марсиане, - частенько звала нас Тонька. - Идемте чай пить. С печенюшками.
Тонькино "эй, марсиане" звучало с теплотой, поэтому я на нее не обижался. На Тоньку я не обижался никогда.
Вообще-то, она не с нашего двора. Просто в ЦАМе за нами приглядывала Ольга Павловна, а за нею хвостиком увивалась Тонька. Тоньке повезло: для нее Ольга Павловна - мама. А раз девчонок среди нас было не густо, на марсианско-мальчишеской сходке Тоньку без вопросов засчитали за свою.
Мне с мамой тоже повезло. "Союз-Венера" провалил испытания, и мамка на нем не полетела. Вместо этого родила меня. Правда, сестры или брата у меня не было, потому что у мамы график - так пояснил отец.
А в остальном, подрастая, мы оставались обычными детьми. Шли в школу, вступали в пионеры, учились, взрослели, дрались иногда. Бывало, горланили песни у костра. Вот эту: "Зеленым ста-а-анет советский Марс" или не стареющую "Траву у дома". И на ветру неизменно развевался красно-зеленый флаг нашего марсианского отряда.
Однажды у костра всплыло в памяти раннее детство, и я спросил:
- Ольга Пална. А помните, Катюху из нашей младшей группы?
- Нет, Ромочка, не помню.
Стас тут же встрял в разговор:
- А я помню. Чернявая такая.
- И я.
- Ольга Павловна, а куда она подевалась?
- Так. Всё! Рома, респиратор поправь. Кто у нас сегодня дежурный? А ну марш посуду собирать.
А один раз я подслушал разговор в кабинете у Уточкина. Случайно. Голос Ольги Павловны жаловался устало:
- Геннадий Николаевич, мне с ними тяжело. Особенно, Рома этот, Соловецкий. Нет, вы не подумайте, он хороший мальчик. И с Тонечкой он, как бы вам это сказать... - раздались всхлипывания. - А как потом?
- Я понимаю, Оленька. - Уточкин прошелся по кабинету. - Они первые. Дальше адаптацию поставят на поток - проще будет.
Дворовые пацаны сразу после школы шли кто на каратэ, кто на шахматный кружок, кто просто гонял в футбол с друзьями. А нас со Стасом отвозили на продленку в Центр Адаптации к Марсу. Иногда за нами заезжал сам Геннадий Николаич Уточкин, худощавый, серьезный, предельно собранный, вызывающий невольный трепет и уважение всех марсиан. Еще бы - он у нас в ЦАМе самый главный.
Помню, мы с Тонькой как-то сидели в ЦАМе во дворе, ждали остальных. Тонька грызла яблоко, а я просто болтал ногами.
- Полетели с нами? - вдруг попросил я и зарделся как помидор.
- Неа. - Тонька откусила огромный кусок. - Там яблок нет. И холодно.
- А когда я на Марсе яблони посажу, прилетишь?
Тонька, дожевывая, угукнула.
- Обещаешь?
Тоня странно, очень странно посмотрела на меня и, едва сдерживаясь, чтоб не расхохотаться, торжественно вручила мне огрызок.
В ЦАМе нам читали потрясные вещи: геологию, выживание, иняз. В геологию я влюбился без оглядки. Даже Тоньку на время позабыл. И к нашей общей со Стасом мечте - встретить марсиан, взаправдашних, настоящих - добавилась другая - отыскать самый-самый нужный минерал.
Аборигены-марсиане по нашему убеждению засели глубоко под поверхностью Марса и не высовывались. Терпеливо ждали, пока мы со Стасом прилетим. И я об этом Тоньке все уши прожужжал.
А в один из дней нас порадовали, что занятий не будет, и вместо уроков долго-долго катали на карусели.
- Ну как, понравилось, космонавт? - спросил после этого Уточкин.
Я радостно вытаращил глаза:
- Супер, - еще подумалось, как здорово, что и без карусели я зеленый.
Уходя домой, я оглянулся. Зеленокожий веснушчатый Андрюха выглядел смешнее остальных и громче всех орал космонавтские песни. Я запомнил его понуро сидящим в отдалении в то время, пока Геннадий Николаевич беседовал с его отцом. Наверно, именно с того самого дня я вошел во взрослую жизнь и всё чаще стал задаваться вопросом: "Почему я?" Почему именно мне выпала честь жить на Марсе?
