В общем, пересцал (что в переводе на общеупотребимый и, местами даже претендующий на литературность, русский, обозначает «сильно испугался») я «не по детски».
И, как следствие, рванул вперёд «стремительным домкратом». С ноги засаживая в закрывающуюся дверь хороший пинок и расчщая, тем самым путь и делая первые шаги к такой желанной и так лелеемой в розовых юношеских мечтах, долгожданной и необходимой, как глоток свежего воздуха, свободе.
О том, чтобы обелить своё имя, и легитимным способом вырваться из лап дознавателей и непременно последущего за ним првосудия, как вы понимаете, речи не шло. Слишком уж увяз мой, так некстати попавший в расставленные кем-то, более умным и догадливым чем я силки, коготок.
Находившегося прямо за дверью служаку приложило довольно сильно. Не до потери сознания, врать не буду. Но, во всяком случае, ориентацию в пространстве и времени он потерял точно.
Что дало мне ещё несколько, так необходимых долей секунды и позволило, особо не разбираясь куда и почти не целясь, ткнуть в него иголкой.
Попал в щёку, на автомате добавив «контрольный» хук с левой. И, прикрываясь им, как щитом, пригнул собственную голову и атаковал, со всей широтой русской души, замахнувшегося на меня дубинкой, оставшегося.
На то, чтобы поставить блок, уклониться и провести двоечку по кумполу, ушло не более нескольких мгновений. После чего я, схватив за шманты обоих, затащил их в камеру и прикрыл двери.
— Т-ты-ы чего это, мент? — Заикаясь, вылупился на меня мой, так сказать, «сообщник». — Никак в бега податься решил?
«Догаденький, однако»! — Прикинув, кто из вырубленных мной вертухаев имеет схожую с моей комплекцию, начал стаскивать с подошедшего по размеру форму, я. И, давая выход «нервяку», хохотнул. — «И наблюдательный, до кучи»!
Вслух же юморить и ёрничать не стал. А, коротко и очень недобро зыркнув на впавшего в перманентный ступор и слегка опешившего сидельца, приказал.
— Что стоишь? Стаскивай с него ботинки! Быстро!
Тот, испуганно озираясь, присел на корточки и стал выполнять требуемое.
Я же, не снимая пиджака и брюк, принялся натягивать китель, не снимая собственную одежду. К слову, кандидата в ограбленные выбирал как раз с расчётом на то, чтобы форма налезла на поверх моих шмоток.
— Штаны давай. — Видя, что мой невольный помощник застопорился, прошипел я. И, предоставляя тому шанс, скупо поинтересовался. — Ты со мной, или как?
— Не мент. — Лишая бесчувственное тело форменных брюк, почти сразу открестился от «предложенной мной чести» старый сиделец. И, передавая добытую в поте лица часть, так необходимого мне сейчас гардероба, пояснил. — Не знаю уж, что тебе твои шьют… А у меня статься правильная. «Пятерик» свой отсижу, и снова к Маньке под бочёк. А под пули лезть, это другого дурака ищи! К тому же, с ногами у меня не лады. Бежать не смогу. А медленным шагом, сам понимаешь, от этих псов не уйдёшь…
— Хозяин — барин. — Полностью облачаясь и надевая обратно свои собственные туфли, равнодушно пожал плечами я.
Да и, если честно, предложил я составить компанию, можно сказать из вежливости. Так как старый и, хрен его знает, с какого размера тараканами в седой голове, уголовник — не так компания, с которой, по моему разумеется мнению, можно сварить вкусную, пригодную для дальнейшего употребления, а так же аппетитную и, главное, полезную для здоровья, кашу.
— Ну, тогда бывай. — Я застегнул ремень, повесил на пояс дубинку и положил в карман добытые у одного из поверженных врагов ключи. — Не поминай, как говориться, лихом!
— Подожди, мент. — Недовольно поморщившись, притормозил меня уголовник. И, отвечая на мой недоумённый и даже немножко подозрительный взгляд, попросил. — Свяжи меня. И… уколи этой своей гадостью.
Спрашивать «зачем и для чего» я не стал. А просто сдёрнул с ближайших нар простынь и, оторвав пару полос, скрутил ему руки и ноги. После чего тот улёгся лицом вниз на шконку и я, немного посомневавшись, выдержит ли его организм действие наложенного на лёгкое опьянения парализующего средства, всё-таки ткнул зека иголкой в шею.
Рассудив, что мне от этого, в любом случае, хуже не будет. Да и, после учинённого разгрома и, учитывая тяжесть выдвигаемых против меня обвинений, смерть одного, причём пошедшего на это практически добровольно и, надеюсь, здраво осмыслившего все риски бедолаги — сущие и не могущие ничего изменить в моей дальнейшей судьбе, незначительные пустяки.
Согласен, жизнь человеческая — отнюдь не мелочь. Пусть даже это несчастное существо употребило её совсем не так, как угодно Создателю. Ну, так и я находился совсем не на утреннике в детском садике.
Так что, я попросту выбросил только что происшедшее из головы и, тихонько и осторожно приоткрыв двери, выглянул в коридор.
Который, к счастью для всех, в том числе и для одного не слишком далёкого и чрезмерно самоуверенного молодого человека, оказался девственно чистым и совершенно пустым.
